Аннотация

Можно ли изменить прошлое? Если твой горячо любимый друг погиб в бою и предел твоих мечтаний — вернуть его обратно, то не стоит упускать такую возможность, когда она вдруг появилась. Или все–таки стоит? Ведь за все надо платить… и неизвестно еще, чем именно придется расплатиться на этот раз. Возможно ли переиграть историю, как шахматную партию, по–новому — но так, чтобы потерянная любимая оказалась жива?.. Слушать интуицию или поверить тем, кто говорит о твоем безумии? Но безумен ли ты — или это просто одно из проявлений мультивселенной с разными планами бытия и разными воплощениями одного и того же героя — Вечного воителя в его вечной борьбе? И есть ли конец этой борьбе?

Майкл Муркок

Хроники замка Брасс

Посвящается всем кочевникам, в особенности Иену, Дейву, Джону и Морин, и, конечно же, Шейну, Полу, Эду и Мо — за их преданную дружбу, поддержку и многолетний энтузиазм

Тогда Земля состарилась, рельефы ее стерлись, являя признаки преклонного возраста, а обычаи сделались странными и причудливыми, словно у доживающего свой век старика…

Полная история Рунного Посоха

И когда закончилась эта история, началась другая. Романтическая история с теми же героями, переживающими события, кажется, даже более ошеломительные и удивительные, чем в предыдущий раз. И снова старинный замок Брасс в болотистом краю Камарга оказался в самой гуще событий …

Хроники Замка Брасс

Пятая книга Хоукмуна

Граф Брасс

Часть первая

Старые друзья

Глава первая

Призрак преследует Дориана Хоукмуна

Целых пять лет ушло на то, чтобы возродились земли Камарга, чтобы громадные алые фламинго заново поселились на болотах, чтобы вернулись белые быки и большие рогатые лошади, населявшие эти места до прихода армий Темной Империи, облаченных в звериные маски. Целых пять лет потребовалось, чтобы заново возвести на границах сторожевые башни, отстроить города и восстановить высоченный замок Брасс во всей его тяжеловесной, мужественной красе. И на протяжении этих пяти лет мирной жизни стены становились всё крепче, а башни всё выше, потому что, как сказал однажды Дориан Хоукмун королеве Гранбретани Флане, мир по–прежнему полон насилия и в нем по–прежнему мало справедливости.

Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, и его суженая, Иссельда, графиня Брасс, дочь погибшего старого графа Брасса, были единственными из уцелевших героев, которые, служа Рунному посоху, выступили против Темной Империи и в итоге победили Гранбретань в великой битве за Лондру, и на престол взошла королева Флана, печальная королева Флана, пожелавшая направить свою жестокую, разлагающуюся нацию в русло человечности и здоровой жизни.

Граф Брасс погиб, уничтожив трех баронов (Адаза Промпа, Майгеля Хольста и Саку Гердена), когда его сразил копьем безымянный солдат из ордена Козла.

Оладан из Булгарских гор, верный друг Хоукмуна, был изрублен на куски боевыми топорами солдат ордена Свиньи.

Боженталь, человек невоенный, философ, был обезглавлен и растерзан двенадцатью солдатами из орденов Свиньи, Козла и Гончей.

Гюйам Д’Аверк, вечный насмешник, который, кажется, верил в этой жизни только в собственное нездоровье, любивший королеву Флану и любимый ею, погиб словно из–за насмешки судьбы: он бежал навстречу любимой и был уничтожен одним из ее солдат, решившим, что королеве угрожает опасность.

Четыре героя пали. Тысячи других героев, чьи имена не сохранила история, но от этого не менее храбрых, тоже погибли, служа Рунному посоху, сражаясь с тиранией Темной Империи.

Погиб и великий злодей. Барон Мелиадус Кройденский, самый амбициозный, самый неоднозначный, самый ужасный из всех аристократов Гранбретани, пал от руки Хоукмуна, умер от удара загадочного Меча Рассвета.

И лежавший в руинах мир, кажется, был теперь свободен. Но с тех пор прошло пять лет. И многое успело случиться. У Хоукмуна и графини Брасс родилось двое детей. Манфред, унаследовавший рыжие волосы, голос и здоровье своего деда и обещавший стать таким же большим и крепким, и Ярмила, которой от матери достались золотистые локоны, красота и такой же несгибаемый характер. Потомки Брассов, эти дети мало походили на герцогов Кёльнских, и, возможно, как раз поэтому Дориан Хоукмун так неистово обожал своих детей.

За стенами замка Брасс были возведены четыре статуи павших героев, чтобы все обитатели замка помнили, чего они достигли и какой ценой. И Дориан Хоукмун часто водил детей к этим статуям, рассказывая о Темной Империи и ее деяниях. А дети любили слушать. Манфред при этом уверял отца, что, когда вырастет, его подвиги будут такими же великими, как и подвиги старого графа Брасса, на которого он так похож.

Хоукмун же выражал надежду, что, когда Манфред вырастет, в героях уже не будет нужды.

Обычно, видя разочарование, написанное на лице сына, он смеялся и говорил, что герои бывают разные и, если Манфред будет таким же мудрым дипломатом, как его дед, если будет так же остро чувствовать несправедливость, он станет героем высшего сорта — несущим порядок. Но Манфред не мог утешиться до конца, поскольку в умении судить справедливо мало романтики и четырехлетнему мальчику гораздо больше хотелось быть солдатом.

Иногда Хоукмун и Иссельда брали детей на конную прогулку по диким болотам Камарга под бескрайними небесами пастельных тонов, тускло–красными и желтоватыми. На болотах рос камыш, коричневый, темно–зеленый и рыжий, клонившийся долу в сезон, когда задувал мистраль. И они смотрели, как проносятся мимо стада белых быков и табуны рогатых лошадей. И они смотрели, как стаи алых громадных фламинго взмывают в небо, паря на широких крыльях над головами потревоживших их людей и не понимая, что именно благодаря Дориану Хоукмуну (и графу Брассу до него) дикая жизнь Камарга в полной безопасности и никогда не погибнет, и лишь изредка люди приручают животных и птиц, чтобы быстрее передвигаться по земле и по воздуху. Изначально именно ради спасения этой дикой жизни и были возведены огромные сторожевые башни, именно по этой причине обитателей башен величали хранителями. Просто теперь они оберегали заодно и жизни людей, не только животных, которых хранили от любой угрозы, способной явиться из–за пределов Камарга (ибо ни одному человеку, родившемуся в самом Камарге, и в голову не придет причинить вред животным, которых не водится больше нигде в мире).

Единственные существа, на которых люди охотились на болотах (не считая охоты ради пропитания), были барагуны, или болотные балаболы, твари, некогда бывшие людьми, но ставшие жертвами магических экспериментов злобного лорда–хранителя, уничтоженного в свое время старым графом Брассом. Впрочем, теперь во всем Камарге осталось всего–то несколько барагунов, потому что охотники с легкостью выслеживали их: более восьми футов ростом, пяти футов в ширину, с кожей цвета желчи, барагуны ползали на брюхе по болотам, время от времени приподнимаясь в поисках добычи. И тем не менее, отправляясь на прогулку, Иссельда и Дориан Хоукмун старательно избегали тех мест, где, по слухам, еще попадались болотные балаболы.

Хоукмун полюбил Камарг больше наследственных владений в далекой Германии, он даже отрекся от титула и притязаний на те земли, которыми теперь правил избранный совет, как и в большинстве стран Европы, лишившихся исконных правителей и решивших после поражения Темной Империи сделаться республиками.

Однако, хотя народ Камарга любил и уважал Хоукмуна, сам он прекрасно сознавал, что не может заменить им старого графа Брасса. И не сможет никогда. За советом люди часто приходили к графине Иссельде, так же как раньше приходили к ее отцу, и благоволили юному Манфреду, видя в нем едва ли не воплощение их прежнего лорда–хранителя.

Кто–нибудь другой мог бы негодовать и обижаться на всё это, но только не Хоукмун, который и сам любил графа Брасса и потому относился с пониманием. Ему с лихвой хватило героики и власти. Он предпочитал вести жизнь простого сельского джентльмена, по возможности предоставляя людям самостоятельно решать свои дела. И мечты его тоже были просты: любить прекрасную жену Иссельду и обеспечивать счастливую жизнь детям. Дни, когда он творил историю, остались в прошлом.

Всё, что теперь напоминало Хоукмуну о борьбе с Гранбретанью, — странной формы шрам в центре лба, в том месте, где некогда красовался жуткий Черный Камень, пожирающий разум, вставленный в живую плоть бароном Каланом Витальским для того, чтобы Хоукмун не по своей воле служил Темной Империи, действуя против графа Брасса. Теперь Камня не было, как не было и барона Калана, совершившего самоубийство после битвы за Лондру. Блистательный ученый, но, наверное, самый извращенный ум из всех баронов Гранбретани, Калан оказался не в силах жить дальше при новом и, с его точки зрения, мягком правлении королевы Фланы, занявшей престол короля–императора Хуона после того, как барон Мелиадус уничтожил своего повелителя в отчаянной попытке самому направлять политику Гранбретани.

Хоукмун время от времени задавался вопросом, что стало бы с бароном Каланом и, скажем, Тарагормом, мастером Дворца Времени, погибшим от одного из чудовищных орудий Калана, которое взорвалось во время битвы за Лондру, останься оба они живы. Стали бы они служить королеве Флане, применили бы свои таланты, чтобы заново отстроить мир, который помогали уничтожать? Наверное, нет, думал он. Они были безумны. Их характеры полностью сформировались под влиянием извращенной и безумной философии, заставившей Гранбретань вести войну со всем миром и едва не поработить его.

После очередной из прогулок по болотам вся семья возвращалась в Эг–Морт, обнесенный стенами древний город–крепость, главный город Камарга, в замок Брасс, стоявший на холме в самом центре крепости. Выстроенный из того же белого камня, что и остальные дома в городе, замок Брасс являл собой смешение архитектурных стилей, которые каким–то непостижимым образом не противоречили друг другу. За сотни лет появилось много пристроек и усовершенствований по желанию многочисленных владельцев, части замка сносились, возводились другие. Большинство окон украшали витражи с замысловатыми орнаментами, а сами рамы были и квадратными, и круглыми, и прямоугольными, и овальными. Башни и башенки самых разных форм выстреливали в небо из каменной громады в самых неожиданных местах, две из них даже напоминали минареты, какие можно встретить в арабских странах. И Дориан Хоукмун, следуя традициям своего родного германского народа, приказал установить множество флагштоков, и теперь на них развевались красивые красочные знамена, в том числе знамя графа Брасса и герцогов Кёльна. Водосточные трубы замка оберегали горгульи, коньки крыш украшали каменные фигуры, в основном изображавшие животных Камарга: быки, фламинго, рогатые кони и болотные медведи.

В замке Брасс, как и при жизни графа Брасса, чувствовалось нечто одновременно грандиозное и домашнее. Замок построили не для того, чтобы поразить кого–нибудь вкусом или мощью его обитателей. Он вряд ли возводился как крепость (хотя уже не раз доказывал свою крепость), а те, кто переделывал его, нечасто принимали в расчет эстетические соображения. Его создавали ради уюта, что весьма редко для замков. Возможно, это был единственный в мире замок, который сооружался именно с такой целью! Даже сады, разбитые на террасах за стенами замка, казались удивительно домашними, и в них росли всевозможные овощи и цветы, которых хватало не только обитателям замка, но и всем жителям городка.

Возвращаясь с прогулок, вся семья усаживалась за стол с простой, доброй едой, которой питались и остальные обитатели замка, потом Иссельда укладывала детей спать, рассказывая им историю на ночь. Иногда это была старинная легенда, из времен до Трагического Тысячелетия, иногда она сама придумывала сказки, а иногда, если Манфред и Ярмила настаивали, звали Дориана Хоукмуна, чтобы он рассказал о своих приключениях в далеких краях в те времена, когда служил Рунному посоху. Он рассказывал детям, как повстречался с коротышкой Оладаном, лицо и тело которого полностью покрывали тонкие рыжие волосы и который утверждал, что происходит из рода горных великанов. Он рассказывал об Амарехе, лежавшем на западе за великим морем, и о волшебном городе Днарке, где он впервые увидел воочию Рунный посох.

Конечно, Хоукмуну приходилось переиначивать свои истории, ведь правда была мрачнее и ужаснее, чем могут вынести даже взрослые. Чаще всего он рассказывал о погибших друзьях и их благородных деяниях, оживляя воспоминания о графе Брассе, Божентале, Д’Аверке и Оладане. А деяния эти уже стали легендами во всей Европе.

Когда все истории бывали досказаны, Иссельда и Дориан Хоукмун усаживались в глубокие кресла перед огромным камином, над которым висел медный доспех графа Брасса и его палаш, иногда они разговаривали, иногда читали.

Время от времени они получали письма из Лондры, от королевы Фланы, которая рассказывала об успехах новой политики. Лондру, этот город с безумными крышами, уже почти разобрали, и по обоим берегам реки Тейм теперь стояли изящные, открытые дома, а река потеряла кроваво–красный цвет. Ношение масок запретили, и большинство гранбретанцев со временем научились показывать другим ничем не закрытые лица, хотя некоторые упрямцы, несмотря на наказания, впрочем нестрогие, цеплялись за старые, безумные традиции Темной Империи. Ордена разных животных были вне закона, народ поощряли покидать темные города и возвращаться в запущенную и обезлюдевшую за годы сельскую местность Гранбретани, где росли растянувшиеся на мили леса из дубов, вязов и сосен.

Веками Гранбретань жила грабежами, и вот теперь надо было самим кормить себя. В итоге солдаты, входившие в звериные ордена, отправились фермерствовать, расчищать леса, разводить скот и сеять хлеб. Интересы жителей представляли избранные местные советы. Королева Флана созвала парламент, и теперь этот парламент давал ей советы и помогал править справедливо. Удивительно, как быстро нация, помешанная на войне, нация, состоявшая из военизированных каст, превратилась в нацию землепашцев и лесников. Большинство подданных Гранбретани приняли новую жизнь с облегчением, когда поняли, что свободны теперь от безумия, некогда заразившего всю их землю и пытавшегося заразить весь мир.

Безмятежные дни настали и в замке Брасс.

И они могли бы тянуться вечно. Манфред и Ярмила росли бы, а Хоукмун с Иссельдой старели, в итоге состарились бы окончательно в довольстве и умерли тихо и спокойно, уверенные, что Камарг в безопасности, а времена Темной Империи никогда не вернутся. Однако к концу шестого лета со времени битвы за Лондру начало происходить что–то весьма странное, и Дориан Хоукмун, к своему изумлению, обнаружил, что жители Эг–Морта стали поглядывать на него косо, когда он здоровался с ними на улицах; некоторые и вовсе отказывались его узнавать, а другие хмурились, бормотали что–то и отворачивались, когда он приближался.

Дориан Хоукмун, как и граф Брасс до него, всегда присутствовал на большом празднике, знаменовавшем окончание полевых работ. Эг–Морт украшали цветами и флагами, горожане одевались в самые красивые наряды, молодым белым быкам позволяли бродить по улицам в свое удовольствие, а стражники из башен, в начищенных доспехах и в шелковых плащах, проезжали по городу верхом, прижимая к бедру огненные копья. В невообразимо древнем амфитеатре на окраине города проводились состязания быков. Именно здесь граф Брасс однажды спас жизнь великого тореадора Махтана Жюста, которого едва не затоптал насмерть гигантский бык. Граф Брасс тогда спрыгнул на арену и голыми руками поборол зверя, поставив его на колени, к восторгу собравшейся публики, а ведь граф Брасс был тогда уже далеко не молод.

Однако в последние годы празднество перестало быть местечковым развлечением. Теперь сюда со всей Европы съезжались послы, чтобы почтить выживших героя и героиню битвы за Лондру, и даже сама королева Флана дважды за прошедшее время присутствовала на празднике. Впрочем, в этом году королеву Флану задержали дома государственные дела, но от нее прибыл один из придворных. Хоукмун с удовольствием отмечал, что мечты графа Брасса об объединенной Европе начинают понемногу воплощаться в жизнь. Войны с Гранбретанью помогли разрушить старые границы и объединить всех, кто уцелел. Европа по–прежнему состояла из тысячи мелких провинций, независимых друг от друга, однако они вместе работали над множеством проектов, направленных на всеобщее благоденствие.

Послы прибывали из Скандии, Московии, Арабии, из земель греков и булгар, из Укрании, Нюрнберга и Каталании. Они приезжали в экипажах и верхом, прилетали в орнитоптерах, унаследовавших внешние черты летательных аппаратов Гранбретани. Послы привозили дары, произносили речи (и пространные, и короткие) и обращались к Хоукмуну так, словно он был полубогом.

В предыдущие годы народ Камарга полностью разделял их энтузиазм. Но в этом году по непонятным причинам речи послов не встречали таким количеством аплодисментов, как прежде. Хотя заметили это немногие. Лишь Хоукмун и Иссельда обнаружили это; происходящее их не раздосадовало, но вызвало глубокое изумление.

Наиболее цветисто из всех выступлений на древней арене для боя быков Эг–Морта звучали речи Лонсона, принца Шкарлана, кузена королевы Фланы и представителя Гранбретани. Лонсон был молод и горячо поддерживал политику королевы. Ему едва исполнилось семнадцать, когда состоялась битва за Лондру, лишившая его нацию всей злобной силы, и Хоукмун не вызывал у него ни малейшего негодования — напротив, принц считал герцога Кёльнского спасителем, вернувшим мир и здравый смысл его безумной родине. Принц Лонсон в своей речи выражал восхищение новым лордом–хранителем Камарга. Он перечислил великие подвиги той битвы, великие достижения воли и самодисциплины, стратегии и дипломатии, благодаря которым, как он сказал, будущие поколения сохранят память о Дориане Хоукмуне. Ведь Хоукмун не просто спас весь континент Европы — он спас Темную Империю от себя самой.

Сидя, по традиции, в ложе с иноземными гостями, Дориан Хоукмун слушал эту речь со смущением, надеясь, что она скоро закончится. На нем красовался церемониальный доспех, такой же пышный, сколь и неудобный, и у него страшно зудела шея. Было бы невежливо во время речи принца Лонсона снимать шлем, чтобы почесаться. Хоукмун смотрел на народ, сидевший на гранитных ступенях амфитеатра и на траве вокруг арены. Хотя большинство с одобрением слушало слова принца Лонсона, некоторые переговаривались и глядели хмуро. Один старик, в котором Хоукмун узнал бывшего стража, много раз сражавшегося бок о бок с графом Брассом, даже плюнул в пыль арены, когда принц Лонсон заговорил о беспримерной верности Дориана Хоукмуна своим товарищам.

Иссельда тоже заметила это, она нахмурилась, поглядела на Хоукмуна, убеждаясь, что он видел. Их взгляды встретились. Дориан Хоукмун пожал плечами и чуть улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, но всё же ее лицо больше не было безмятежным.

Речь наконец–то закончилась, народ поаплодировал и начал уходить с арены, потому что уже собирались запускать первого быка, чтобы первый тореадор попытался сорвать разноцветные ленты, привязанные к рогам животного (ибо не в традициях камаргского народа демонстрировать удаль, убивая животных, — одну лишь ловкость противопоставляли они на арене воплощенной сопящей ярости).

Однако, когда толпа рассеялась, один человек остался. Хоукмун теперь вспомнил его имя. Черник, некогда булгарский купец, связавший судьбу с графом Брассом и участвовавший вместе с ним в дюжине походов. Лицо Черника пылало, как будто он крепко выпил, он пошатывался, когда наставил указательный палец на ложу Хоукмуна и снова сплюнул.

— Верность! — просипел старик. — Мне известно совсем другое. Я знаю, кто убийца графа Брасса, кто выдал его врагам! Трус! Лжец! Фальшивый герой!

Хоукмун в ошеломлении выслушивал брань Черника. О чем говорит этот старик?

Распорядители выбежали на арену, схватили Черника за руки и попытались его увести. Но он начал сопротивляться.

— Вот как ваш хозяин затыкает рот правде! — выкрикнул Черник. — Но правда не будет молчать! Его обвиняет тот единственный человек, которому можно верить!

Если бы подобную враждебность выказывал только Черник, Хоукмун отмахнулся бы от его слов, списав на старческое слабоумие. Однако Черник был не одинок. Черник выражал вслух то, что Хоукмун читал на десятках лиц в этот день, да и в предыдущие дни тоже.

— Отпустите его! — велел Хоукмун, поднимаясь на ноги и наклоняясь над балюстрадой. — Пусть говорит!

На мгновенье распорядители замешкались, не зная, что им делать. Затем с неохотой отпустили старика. Черник стоял, дрожа и гневно сверкая на Хоукмуна глазами.

— Ну же, — крикнул Хоукмун. — Скажи, в чем ты меня обвиняешь, Черник. Я слушаю.

Внимание всего населения Эг–Морта было теперь сосредоточено на Хоукмуне и Чернике. Воздух как будто застыл, царило молчание.

Иссельда потянула мужа за плащ.

— Не слушай его, Дориан. Он пьян. Он безумен.

— Говори! — требовал Хоукмун.

Черник поскреб седые редеющие волосы. Окинул взглядом толпу. Буркнул что–то.

— Говори громче! — велел Хоукмун. — Я готов тебя слушать, Черник.

— Я назвал тебя убийцей, убийца ты и есть! — сказал Черник.

— Кто сказал тебе, что я убийца?

И снова Черник пробормотал что–то неразборчивое.

— Кто сказал тебе?

— Тот, кого ты убил! — выкрикнул Черник. — Тот, кого ты предал!

— Покойник? И кого же я предал?

— Того, кого все мы любили. Того, с кем я прошел сотни провинций. Того, кто дважды спасал мне жизнь. Того, кому я, живому или мертвому, приносил клятву верности.

Иссельда за спиной Хоукмуна прошептала, не веря:

— Он может говорить только о моем отце…

— Ты имеешь в виду графа Брасса? — спросил Хоукмун Черника.

— Да! — с вызовом выкрикнул Черник. — Графа Брасса, который приехал в Камарг столько лет назад и спас его от тирании. Который сражался с Темной Империей и спас целый мир! Его деяния прекрасно известны. Неизвестно только, что в Лондре его предал тот, кто пожелал себе не только его дочь, но и его замок. И убил его из–за них!

— Ты лжешь, — размеренно произнес Хоукмун. — Был бы ты помоложе, Черник, я вызвал бы тебя на бой, чтобы ты с мечом в руках ответил за гнусные слова. Как ты вообще поверил в такую ложь?

— Многие верят! — Черник обвел рукой собравшийся народ. — Многие из присутствующих здесь слышали то же, что слышал я.

— И где же ты это слышал? — Иссельда подошла и встала рядом с мужем перед балюстрадой.

— На болотах за городом. Ночью. Те, кто, как и я, возвращались домой из других городов, слышали это.

— И чей же лживый рот говорил с вами? — Хоукмун дрожал от негодования. Они с графом Брассом сражались бок о бок, и каждый был готов отдать жизнь за другого, и вот теперь звучит эта чудовищная ложь, ложь, оскорбляющая память графа Брасса. Потому–то Хоукмуна и раздирал гнев.

— Он сам говорил! Сам граф Брасс!

— Пьяный дурак! Граф Брасс мертв. Ты же сам это сказал.

— Да, но только призрак его вернулся в Камарг. Прискакал обратно на громадной рогатой лошади, и доспех его сияет медью, а волосы и усы у него рыжие, как медь, и глаза горят, как начищенная медь. Он там, предатель, на болотах! Он придет за тобой. И всем, кто его встречает, он рассказывает о твоем предательстве, о том, как ты бросил его, когда на него насели враги, как ты оставил его умирать под Лондрой.

— Но это же ложь! — воскликнула Иссельда. — Я была там. Я сражалась под Лондрой. Никто не смог бы спасти моего отца.

— Да, — продолжал Черник, голос он понизил, но всё еще говорил громко. — Я слышал от графа Брасса, как ты сговорилась с любовником и обманула отца.

— Боже! — Иссельда зажала уши руками. — Какое бесстыдство! Мерзость!

— А вот теперь помолчи, Черник, — предостерег Хоукмун ровно. — Придержи язык, пока не наговорил лишнего.

— Он ждет тебя на болотах. И он отомстит тебе, когда ты выедешь за стены Эг–Морта, если, конечно, посмеешь. Ведь даже его призрак больший герой и больший человек, чем ты, предатель. Да, предатель и есть. Сначала служил Кёльну, потом служил Темной Империи, потом пошел против Империи, потом помогал Империи свергнуть графа Брасса, а потом снова предал Империю. Вся твоя жизнь доказывает правдивость моих слов. Я не безумен. Я не пьян. Есть и другие, кто слышал и видел то, что видел и слышал я.

— Значит, вас обманули, — твердо проговорила Иссельда.

— Да это тебя обманули, моя госпожа! — прорычал Черник.

И тут распорядители снова вышли вперед, и на этот раз Хоукмун не стал останавливать их, когда они утащили старика из амфитеатра.

После этого весь праздник пошел насмарку. Гости Хоукмуна были слишком сильно смущены, чтобы заговаривать о случившемся, а народ уже не интересовали ни быки, ни тореадоры, которые так ловко носились по арене, сдергивая ленты с рогов.

Затем состоялся пир в замке Брасс. На него пригласили всех уважаемых жителей Камарга, а также послов, и все заметили, что человека четыре или пять из местных не пришли. Хоукмун мало ел, но пил больше обычного. Он изо всех сил старался избавиться от мрачного настроения, охватившего его после нелепых обвинений Черника, но он с трудом улыбался даже собственным детям, которые спустились приветствовать его и знакомиться с гостями. Каждая фраза требовала усилия с его стороны, и не было привычного свободно текущего разговора, даже между гостями. Многие послы под разными предлогами отправились в постель раньше обычного. И вскоре только Хоукмун и Иссельда остались в пиршественном зале, они так и сидели во главе стола, наблюдая, как слуги уносят посуду.

— Что же он мог увидеть? — наконец спросила Иссельда, когда слуги тоже ушли. — Что он мог услышать, Дориан?

Хоукмун пожал плечами.

— Он же сказал нам. Призрак графа Брасса…

— Барагун, который оказался разговорчивее остальных?

— Он описал твоего отца. Его лошадь. Его доспех. Его лицо.

— Но он ведь даже сегодня был пьян.

— Он сказал, другие тоже видели графа Брасса и слышали ту же историю из его собственных уст.

— Значит, это заговор. Кто–то из твоих врагов — один из лордов Темной Империи, который упорствует в своих заблуждениях, — нацепил парик, выкрасил лицо, чтобы походить на моего отца.

— Это возможно, — согласился Хоукмун. — Но разве Черник мог бы купиться на подобный обман? Он же столько лет был рядом с графом Брассом.

— Да. И знал его хорошо, — согласилась Иссельда.

Хоукмун медленно поднялся из кресла, тяжело ступая, подошел к камину, где висела военная амуниция графа Брасса. Он поглядел на доспех, протянул руку, чтобы потрогать. Покачал головой.

— Я должен сам выяснить, что это за «призрак». И почему кто–то решил подорвать доверие ко мне подобным способом? Кто может быть этот враг?

— Сам Черник? Не может смириться с тем, что ты теперь хозяин замка Брасс?

— Черник стар, он почти выжил из ума. Он не смог бы продумать такую сложную интригу. Но неужели он не удивился тому, что граф Брасс торчит на болотах и плачется всем встречным на судьбу? Это не в его духе. Если бы граф Брасс оказался здесь, то отправился бы сразу в замок. Если бы он считал меня виноватым, то призвал бы меня к ответу.

— Ты говоришь так, словно веришь словам Черника.

Хоукмун вздохнул.

— Мне надо узнать больше. Надо найти Черника и расспросить его…

— Я пошлю в город кого–нибудь из слуг.

— Нет. Я сам поеду в город и всё узнаю.

— Ты уверен?

— Я обязан это сделать. — Хоукмун поцеловал жену. — Я положу конец этим сплетням сегодня же вечером. Почему мы должны терпеть какого–то призрака, которого даже не видели?

Он набросил на плечи плотный плащ из темно–синего шелка, снова поцеловал Иссельду, а потом вышел во двор и приказал седлать рогатого коня. Спустя несколько минут он выехал из замка и спустился по спиральной дороге в город. Всего несколько огней горело в Эг–Морте, хотя предполагалось, что в городе праздник. Очевидно, на горожан сцена на арене для боя быков произвела такое же тягостное впечатление, как на Хоукмуна и его гостей. Когда Хоукмун поехал по улицам, задул ветер, суровый мистраль Камарга, который все местные называли Ветром Жизни, поскольку считалось, что именно ветер спас их земли во время Трагического Тысячелетия.

Если искать Черника, то наверняка в одном из трактиров на северной оконечности города. Хоукмун поехал туда, позволив лошади идти удобным для нее шагом, — ему очень не хотелось скорого повторения утренней сцены. Он не желал снова выслушивать наветы Черника, ведь эта ложь бесчестила всех, даже графа Брасса, о любви к которому говорил Черник.

Старые питейные заведения в северной части города строились в основном из дерева, только фундаменты складывались из белого камня Камарга. Деревянные стены обычно красили в яркие цвета, а на некоторых, самых популярных заведениях красовались даже целые картины — одни изображали подвиги самого Хоукмуна, другие — ранние деяния графа Брасса, до того, как он приехал спасать Камарг, поскольку граф Брасс участвовал почти во всех знаменитых сражениях своего времени (и зачастую был их первопричиной).

И действительно, большинству трактиров дали названия в честь битв графа Брасса, а также в честь четверых героев, которые спасли Рунный посох. Один трактир назывался «Мадьярская кампания», другой «Битва при Каннах». Были здесь «Форт Балансия», «Девять выживших», «Кровавое знамя» — всё в память о сражениях графа Брасса. Черник, если уже не валяется в какой–нибудь канаве, обязательно найдется в одном из них.

Хоукмун вошел в ближайшую дверь, «Красный Амулет» (в честь таинственного камня, который когда–то он сам носил на шее), и обнаружил, что в кабаке полно старых солдат, многих из которых он узнал. Все они были изрядно пьяны, в руках держали большие стаканы с вином и пивом. Среди них едва ли нашелся бы хоть один без шрамов или увечий. Смеялись они хрипло, но достаточно тихо, — громко они только пели. Хоукмун обрадовался, оказавшись в их компании, он здоровался со всеми, кого знал лично. Подошел к однорукому славянцу, еще одному солдату графа Брасса, и приветствовал его с искренней теплотой.

— Йозеф Ведла! Добрый вечер, капитан. Как поживаешь?

Ведла заморгал и попытался улыбнуться.

— И тебе добрый вечер, мой господин. Давно мы не видели тебя в наших тавернах. — Он опустил глаза, внезапно заинтересовавшись содержимым своего стакана.

— Позволь я угощу тебя молодым вином? — сказал Хоукмун. — Я слышал, в этом году оно удалось как никогда. Может быть, и другие старые товарищи присоединятся?

— Нет, благодарю, мой господин. — Ведла встал. — Я уже и без того выпил слишком много. — Он неловко набросил плащ одной рукой.

Хоукмун сказал тогда прямо:

— Йозеф Ведла, ты веришь тому, что Черник встречал на болотах графа Брасса?

— Мне пора идти. — Ведла направился к низкой двери.

— Капитан Ведла, стоять!

Ведла неохотно остановился и медленно обернулся, чтобы взглянуть на Хоукмуна.

— Ты веришь, что граф Брасс обвинял меня перед ним в предательстве? Что я заманил самого графа Брасса в западню?

Ведла нахмурился.

— Одному Чернику я бы не поверил. Он совсем стар, он помнит только свою молодость, когда сражался вместе с графом Брассом. Наверное, я не поверил бы ни одному из ветеранов, что бы они ни говорили, потому что все мы до сих пор скорбим о графе Брассе и хотели бы его возвращения.

— Так же, как и я.

Ведла вздохнул.

— Я тебе верю, мой господин. Хотя нынче я в меньшинстве. Во всяком случае, многие просто сомневаются…

— Кто еще видел призрака?

— Несколько купцов, поздно возвращавшихся в город через болота. Один молодой ловец быков. И даже один из стражников утверждает, что во время дежурства на восточной башне видел вдалеке силуэт. Он сразу узнал в этом силуэте графа Брасса.

— Ты знаешь, где сейчас Черник?

— Скорее всего в «Форсировании Днепра», в конце переулка. В последнее время он тратит свою пенсию там.

Они вышли на мощеную улицу.

Хоукмун сказал:

— Капитан Ведла, ты можешь поверить, что я предал графа Брасса?

Ведла потер усеянный оспинами нос.

— Нет. Как и многие другие. Трудно представить тебя предателем, герцог Кёльн. Однако истории твердят нам это. Каждый, кто встречался с этим… с привидением, повторяют одно и то же.

— Но ведь граф Брасс — живой или мертвый — не стал бы мотаться вокруг города, жалуясь первому встречному. Если бы он захотел, если бы решил отомстить мне, неужели ты думаешь, что он не пришел бы и не заявил об этом прямо?

— Верно. Граф Брасс не стал бы колебаться. Однако, — капитан Ведла слабо улыбнулся, — мы также знаем, что привидения обязаны вести себя так, как полагается привидениям.

— Так ты веришь в призраков?

— Я не верю ни во что. Я верю во всё. Сам мир научил меня этому. Взять хотя бы события, связанные с Рунным посохом: в силах ли нормальный человек поверить, что всё это было на самом деле?

Хоукмун невольно повторил улыбку Ведлы.

— Я тебя понимаю. Что ж, доброй ночи, капитан.

— Доброй ночи, мой господин.

Йозеф Ведла направился в противоположную сторону, когда Хоукмун повел коня вниз по улице, туда, где виднелась вывеска трактира «Форсирование Днепра». Краска на вывеске облупилась, да и сам трактир просел, как будто из–под крыши вынули среднюю балку. Он казался весьма неприятным местом, и от него разило смесью запахов: кислое вино, навоз, грязь и блевотина. Было ясно, почему его предпочитают настоящие пьяницы — здесь явно можно выпить больше, а заплатить меньше.

Внутри было почти пусто, когда Хоукмун просунул голову в дверь и вошел. Комнату освещало несколько факелов и свечей. И Хоукмун убедился, что первое впечатление его не обмануло: нечистый пол, грязные скамьи и столы, всюду валяются старые мехи для вина, стоят дешевые, деревянные и глиняные, кружки, по углам сидят, нахохлившись, или лежат бедно одетые мужчины и женщины. В «Форсирование Днепра» народ ходил не для того, чтобы повеселиться, а чтобы напиться как можно быстрее.

Из темноты выскользнул маленький неопрятный человечек с ореолом черных, засаленных волос вокруг лысины, он улыбнулся Хоукмуну.

— Эля, мой господин? Доброго вина?

— Черник, — сказал Хоукмун. — Он здесь?

— Ага. — Человечек ткнул большим пальцем в сторону двери, на которой было написано «Уборная». — Освобождает место для новой порции. Он скоро будет. Мне поторопить его?

— Нет. — Хоукмун огляделся и присел на скамью, которая показалась ему чище других. — Я подожду.

— Чашу вина, пока ты ждешь?

— Хорошо, неси.

Хоукмун не притронулся к вину, дожидаясь возвращения Черника. Наконец старый ветеран вывалился из уборной и двинулся прямо к стойке бара.

— Еще флягу, — пробурчал он. Принялся хлопать по карманам, отыскивая кошелек. Хоукмуна он не заметил.

Хоукмун поднялся из–за стола.

— Черник.

Черник развернулся и чуть не упал. Рука потянулась к мечу, который он давным–давно заложил в обмен на выпивку.

— Пришел убить меня, предатель? — Его блеклые глазки медленно сфокусировались, наполняясь ненавистью и страхом. — Я должен умереть, потому что сказал правду? Да если бы граф Брасс был здесь… Знаешь, как называется трактир?

— «Форсирование Днепра».

— Вот именно. Мы сражались бок о бок, граф Брасс и я, когда переправлялись через Днепр. Мы бились с армиями принца Рухтофа, с его казаками. И в реке было столько мертвых тел, что она то и дело меняла русло. А в конце концов все армии принца Рухтофа полегли, остались только мы с графом Брассом, да еще двое наших.

— Я знаю эту историю.

— Тогда ты знаешь, что я храбр. Что я тебя не боюсь. Убивай, если хочешь. Но этим ты не заставишь замолчать самого графа Брасса.

— Я пришел не для того, чтобы ты умолк, Черник, я пришел послушать тебя. Расскажи мне еще раз, что ты видел и слышал.

Черник с подозрением покосился на Хоукмуна.

— Я уже рассказывал тебе днем.

— Хочу послушать еще раз. Только без нелепых обвинений. Перескажи мне еще раз слова графа Брасса, как ты их помнишь.

Черник пожал плечами.

— Он сказал, что ты положил глаз на его дочь и на его земли еще в первый раз, когда приехал сюда. Он сказал, что ты несколько раз выказывал себя предателем еще до того, как вы познакомились. Он сказал, что ты сражался в Кёльне с Темной Империей, а потом перешел на сторону этих тварей и, по слухам, даже сам убил собственного отца. А потом ты пошел против Империи, решив, что теперь достаточно силен, однако гранбретанцы тебя победили, заковали в цепи из золоченого железа и отвезли в Лондру, где ты, в обмен на жизнь, согласился помогать им, строя козни против графа Брасса. Из Лондры ты отправился в Камарг и тут решил, что легче будет снова предать нынешних хозяев. Так ты и сделал. Потом ты использовал друзей — графа Брасса, Оладана, Боженталя и Д’Аверка — в борьбе с Империей, а когда они перестали быть тебе полезными, ты устроил так, чтобы они погибли в битве за Лондру.

— Убедительная история, — угрюмо заметил Хоукмун. — Вполне согласуется с фактами, только оставляет в стороне те подробности, которые оправдывают мои поступки. Ловкая подтасовка, ничего не скажешь.

— Ты хочешь сказать, что граф Брасс лжет?

— Я хочу сказать, что тот, кого ты видел на болоте, — призрак он там или человек — не граф Брасс. Я знаю, что говорю правду, Черник, потому что на моей совести нет предательства. Граф Брасс знает правду. Так с чего бы ему лгать после смерти?

— Я знаю графа Брасса, и я знаю тебя. Я знаю, что граф Брасс не стал бы лгать об этом. Да, он был хитрым дипломатом, это всем известно. Но друзьям он говорил только правду.

— Значит, тот, кого ты видел, не граф Брасс.

— Тот, кого я видел, граф Брасс. Его призрак. Граф Брасс, каким он был, когда я скакал рядом с ним, держа его знамя, когда мы в Италии выступали против Лиги Восьмерых, за два года до того, как прибыли в Камарг. Я знаю графа Брасса…

Хоукмун нахмурился.

— И что же он сообщил тебе?

— Что он ждет тебя на болотах каждую ночь, чтобы отомстить.

Хоукмун сделал глубокий вдох. Поправил перевязь с мечом.

— В таком случае отправлюсь к нему сегодня же.

Черник посмотрел на Хоукмуна с интересом.

— И ты не боишься?

— Нет. Я знаю, что тот, кого ты видел, не может быть графом Брассом. С чего бы мне бояться самозванца?

— А может, ты не помнишь, как предал его? — с сомнением предположил Черник. — Может, всё это сделал тот камень, который был у тебя во лбу? Вдруг это Черный Камень заставил тебя совершить всё это, а когда его вынули, ты просто забыл всё, что успел натворить?

Хоукмун слабо усмехнулся Чернику.

— Спасибо за предположение, Черник. Но я сомневаюсь, что Черный Камень до такой степени подчинил меня. Его действие заключалось несколько в ином. — Он нахмурился. На мгновенье задумался: а вдруг Черник прав? Какой кошмар, если всё было именно так… Но нет, не может быть, чтобы это оказалось правдой. Иссельда непременно узнала бы всё, как бы он ни старался скрыть. Иссельда ведь уверена, что он не предатель.

Однако кто–то бродит по болотам, пытаясь настроить против него народ Камарга, и он обязан разобраться с этим раз и навсегда — он заставит этого призрака рассказать людям вроде Черника, что никогда никого не предавал.

Чернику он больше ничего не сказал, вышел из трактира, сел на тяжелого черного жеребца и развернул его в сторону городских ворот.

Хоукмун выехал на залитые лунным светом болота, прислушиваясь к первым далеким завываниям мистраля, ощущая на щеках его ледяное дыханье, глядя, как подергиваются рябью поверхности лагун, как камыш пускается в пляс, предвкушая, что через несколько дней ветер войдет в полную силу.

Хоукмун снова позволил коню самому выбирать направление, потому что животное знает болота лучше. А сам он между тем вглядывался в сумрак, озираясь по сторонам, — высматривал призрака.

Глава вторая

Встреча на болоте

Над болотами звучал концерт: бульканье и шуршанье, покашливание, тявканье и уханье — это ночные животные занимались своими делами. Иногда какой–нибудь крупный зверь нечаянно выдвигался из темноты навстречу Хоукмуну и тут же исчезал, поняв свою оплошность. По временам от какого–нибудь бочага доносился громкий всплеск, когда филин–рыболов хватал добычу. Однако герцог Кёльнский, углубляясь в болота всё дальше и дальше, так и не увидел ни одного человека: ни живого, ни призрака.

Дориан Хоукмун пребывал в смятении. Он злился. Он–то всё время мечтал о размеренной, простой, тихой жизни. Единственные проблемы, которые представлялись ему вероятными, были связаны с разведением скота и урожаем, а еще с подрастающими детьми.

И вот надо было возникнуть этой проклятой загадке. Даже угроза близкой войны не обеспокоила бы его так сильно. Война, пусть даже с Темной Империей, представлялась совсем простой штукой по сравнению с этим. Если бы он увидел барражирующие в небе орнитоптеры Гранбретани, если бы на горизонте появилась армия в звериных масках и на диковинных повозках, со всей прочей причудливой амуницией Темной Империи, он знал бы, что делать. Или если бы его призвал Рунный посох, он знал бы, как поступить.

Но это нечто невидимое. Как ему бороться со слухами, с привидениями, когда старые друзья вдруг ополчились на него?

Его рогатый жеребец всё дальше топал по тропе, ведущей через болота. По–прежнему вокруг не было никого, кроме самого Хоукмуна. Он начал уставать, поскольку встал утром раньше обычного, готовясь к празднику, и стал подозревать, что никого не найдет, что Чернику и всем прочим это все–таки пригрезилось. Он улыбнулся про себя. Какой же он дурак, что всерьез воспринял болтовню пьяницы.

И конечно же. призрак появился именно в этот момент. Он сидел на безрогом боевом коне бурой масти, покрытом попоной из красноватого шелка. Доспех сверкал в лунном свете, как будто отлитый из тяжелой меди. Начищенный медный шлем выглядел просто и практично, как и начищенный медный нагрудник, и поножи. С головы до ног фигура была упакована в медь, перчатки и сапоги сделаны из кожи, но укреплены медными кольцами. Ремень заменяла медная цепь, соединенная огромной медной пряжкой, и на ней висели медные ножны, хотя в ножнах явно покоилась не медь, но добрая сталь. Палаш. И еще лицо: золотисто–карие глаза, сурово и пристально глядящие, густые рыжие усы, рыжие брови и бронзовый загар.

Это мог быть только он.

— Граф Брасс! — выдохнул Хоукмун. А потом он закрыл рот и принялся рассматривать человека, потому что видел своими глазами, как граф Брасс погиб на поле боя.

В этом человеке было нечто иное, и Хоукмун довольно быстро понял, что Черник говорил чистую правду, уверяя, что это тот самый граф Брасс, с которым он сражался бок о бок при форсировании Днепра. Этот граф Брасс выглядел на двадцать лет моложе того, с которым Хоукмун познакомился семь или восемь лет назад, впервые оказавшись в Камарге.

Глаза блеснули, и крупная голова, словно целиком отлитая из пылающей меди, медленно повернулась к Хоукмуну, а глаза впились в его лицо.

— А ты кто такой? — прозвучал зычный голос графа Брасса. — Моя судьба?

— Судьба? — Хоукмун не удержался от резкого смешка. — Я‑то думал, это ты моя судьба, граф Брасс!

— Я ничего не понимаю. — Голос точно принадлежал графу Брассу, но разговаривал он словно во сне. И взгляд был лишен той прежней, такой привычной ясности и не мог сосредоточиться на лице Хоукмуна.

— Кто ты? — спросил Хоукмун. — Что привело тебя в Камарг?

— Моя смерть. Я ведь умер, так?

— Тот граф Брасс, которого я знал, умер. Он погиб в Лондре больше пяти лет назад. Я слышал, что меня обвиняют в его гибели.

— Значит, ты тот, кто зовется Хоукмуном Кёльнским?

— Я Дориан Хоукмун. И герцог Кёльнский, да.

— Тогда, кажется, я должен тебя убить. — Граф Брасс выговаривал эти слова с неохотой.

Хотя от всего пережитого голова у Хоукмуна шла кругом, он видел, что граф Брасс (или кем бы ни был этот морок) в данный момент весьма не уверен в себе, как, собственно, и сам Хоукмун.

— Зачем тебе меня убивать? Кто велел тебе меня убить?

— Оракул. Хотя сейчас я мертв, я могу снова стать живым. Но если я стану живым, я должен удостовериться, что не погибну в битве при Лондре. Следовательно, я должен уничтожить того, кто повел меня на ту битву и предал в руки врагов, убивших меня. А это Дориан Хоукмун из Кёльна, который узурпировал мои земли.

— У меня имеются свои земли. И с твоей дочерью мы поженились еще до битвы за Лондру. Кто–то тебя обманул, друг мой призрак.

— Дочь? У меня нет никакой дочери. С чего бы оракулу меня обманывать?

— С того, что встречаются фальшивые оракулы. Разве имя Иссельда ничего для тебя не значит?

На лице графа на миг отразилось недоумение.

— Я не знаю никого с таким именем.

Хоукмун посмотрел в знакомые карие глаза.

— Откуда ты пришел?

— Откуда? Ну, с Земли.

— В таком случае где, по–твоему, ты находишься сейчас?

— В преисподней, разумеется. В месте, откуда мало кто уходил. Однако я смогу вырваться. Но сначала я обязан тебя убить, Дориан Хоукмун.

— Кто–то пытается убрать меня твоими руками, граф Брасс, если ты действительно граф Брасс. Даже не представляю, как подойти к решению этой загадки, но я верю, что сам ты искренне считаешь себя графом Брассом, а меня — твоим врагом. Возможно, всё это ложь, возможно, лишь часть.

Загорелый лоб графа прорезала морщина.

— Ты сбиваешь меня с толку. Я не понимаю. Об этом меня не предупреждали.

У Хоукмуна пересохли губы. Он был в таком смятении, что с трудом соображал. Его раздирали противоречивые чувства. Горе от воспоминаний о погибшем друге. Ненависть к тому, кто пытается поглумиться над его памятью. Страх, что перед ним действительно призрак. Сострадание, если это настоящий граф Брасс, поднятый из могилы и превращенный в автомат.

Теперь он подозревал, что это дело не Рунного посоха, но ученых Темной Империи. На всем этом происшествии лежал отпечаток извращенного научного гения Гранбретани. Но как же им удалось? Два великих мага и ученых Темной Империи, Тарагорм и Калан, мертвы. При их жизни никто не мог тягаться с ними, и после смерти замены им не нашлось.

И почему этот граф Брасс выглядит так молодо? Почему он понятия не имеет о том, что у него есть дочь?

— Кто не предупреждал? — с нажимом спросил Хоукмун. Он понимал, что, если дойдет до поединка, граф Брасс легко одолеет его. Граф Брасс недаром считался лучшим бойцом в Европе. Никто не мог выстоять с ним один на один, хотя граф был уже далеко не молод.

— Оракул. И еще один момент вызывает у меня недоумение: если ты живой, получается, ты тоже обитаешь в преисподней?

— Никакая это не преисподняя. Это земли Камарга. Неужели ты не узнаёшь их, ты, многолетний лорд–хранитель Камарга, который оборонял эту местность от Темной Империи? Мне кажется, никакой ты не граф Брасс.

Его собеседник в отчаянном жесте схватился затянутой в перчатку рукой за лоб.

— Тебе кажется? Но мы же никогда не встречались…

— Не встречались? Мы сражались вместе в стольких битвах. Спасали жизни друг друга. Думаю, ты просто человек, внешне похожий на графа Брасса, который угодил в какую–то магическую западню, или же тебя научили думать, будто ты и есть граф Брасс, а потом отправили сюда, чтобы ты убил меня. Наверное, кто–то из старых лордов Темной Империи уцелел. Вероятно, кто–нибудь из подданных королевы Фланы по–прежнему меня ненавидит. Как тебе такая идея?

— Нет. Я знаю, что я граф Брасс. Хватит сбивать меня с толку, герцог Кёльнский.

— Откуда ты знаешь, что ты граф Брасс? Только потому, что ты похож внешне?

— Потому что я — это я! — проревел человек. — Живой или мертвый, я граф Брасс!

— Как такое возможно, если ты меня не узнаёшь? Если не знаешь даже, что у тебя есть дочь? Если ты принимаешь эти земли за какой–то нелепый загробный мир? Не помнишь даже, через что мы вместе прошли, служа делу Рунного посоха? Да еще и веришь, что именно я из всех людей, кто так тебя любил, кому ты спас жизнь и честь, мог предать тебя?

— Я ничего не знаю о делах, которые ты перечисляешь. Зато я помню походы, битвы, в которых участвовал, служа десяткам разных правителей, в Мадьярии, Арабии, Скандии, Славии, а еще в землях греков и булгар. Я помню свою мечту: объединить враждующие княжества в единую Европу. Я помню свои победы, впрочем, и поражения тоже. Я помню женщин, которых любил, помню друзей, и врагов, с какими сражался, тоже помню. И я знаю, что пока ты мне не друг и не враг, но в итоге станешь самым заклятым врагом и предателем. На Земле я лежу, умирая. Здесь же я путешествую в поисках того человека, кто в итоге отнимет всё мое достояние, в том числе и мою жизнь.

— Скажи–ка еще раз, кто тебя сюда отправил?

— Боги, сверхъестественные силы, сам оракул — не знаю.

— И ты веришь в подобные вещи?

— Не верю. Но приходится, потому что передо мной доказательства.

— Сомневаюсь. Я не мертв. Я живу не в загробном мире. Я из плоти и крови, да и ты, друг, судя по твоему виду, тоже. Отправляясь тебя искать, я был полон ненависти. Теперь же я вижу, что ты такая же жертва, как и я. Возвращайся к своим хозяевам. Передай им, что это Хоукмун будет мстить — им самим!

— Клянусь подвязкой Нарши — никто не смеет приказывать мне! — проревел человек в медном доспехе. Правая рука в перчатке легла на рукоять меча. Типичный жест графа Брасса. И выражение лица тоже было типичным для графа Брасса. Неужели это какая–то жуткая имитация графа, созданная учеными Темной Империи?

Хоукмун уже был на грани истерики от горя и недоумения.

— Очень хорошо, ладно, — выкрикнул он, — давай драться. Если ты действительно граф Брасс, ты с легкостью меня убьешь. И останешься доволен. И я тоже, потому что не хочу жить дальше, когда все вокруг считают, будто я тебя предал!

Но тут выражение лица графа изменилось, и он призадумался.

— Я граф Брасс, будь уверен, герцог Кёльнский. Но, что касается всего остального, вполне возможно, что мы оба жертвы какого–то заговора. Я ведь за свою жизнь побывал не только солдатом, но и политиком. Я знаю таких, кто с радостью стравливает друзей, преследуя собственную выгоду. Существует некоторая вероятность, что ты говоришь правду…

— Что ж, — с облегчением произнес Дориан Хоукмун, — поедем со мной в замок Брасс, обсудим всё, что известно нам обоим.

Его собеседник покачал головой.

— Нет. Не могу. Я видел огни твоего города за стеной, огни твоего замка над ней. Я приехал бы, но что–то меня не пускает, какая–то преграда. Не могу объяснить ее природу. Потому–то мне и пришлось поджидать тебя на этом проклятом болоте. Я надеялся быстро справиться с делом, однако теперь… — Он снова нахмурился. — Я прежде всего человек практичный, герцог Кёльнский, и всегда гордился тем, что я человек справедливый. Я не стану убивать тебя ради того, чтобы кто–то другой получил выгоду, — не раньше, чем сам пойму, в чем эта выгода состоит. Мне необходимо обдумать всё, что ты сказал. А потом, если я решу, что ты лжешь, спасая шкуру, я тебя убью.

— Или, — мрачно прибавил Хоукмун, — если ты не граф Брасс, у меня появится шанс убить тебя.

Человек улыбнулся знакомой улыбкой, улыбкой графа Брасса.

— Именно, если я не граф Брасс, — сказал он.

— Я вернусь на болота завтра в полдень, — пообещал Хоукмун. — Где мы встретимся?

— В полдень? Здесь не бывает полудня. Солнце вообще не светит!

— Вот тут ты точно солгал, — засмеялся Хоукмун. — Через несколько часов наступит утро.

И человек снова схватился рукой в перчатке за лоб.

— Только не для меня, — признался он. — Не для меня.

И это еще больше озадачило Хоукмуна.

— Но, как я слышал, ты провел здесь несколько дней.

— Одну ночь, длинную, бесконечную ночь.

— Неужели даже это не убеждает тебя, что ты стал жертвой обмана?

— Вполне вероятно, — согласился человек. Он тяжко вздохнул. — Что ж, приходи когда захочешь. Видишь вон те руины на холме? — Он указал пальцем в кольчужной перчатке.

При свете луны Хоукмун сумел разглядеть лишь силуэт старинной разрушенной постройки, которую Боженталь называл готической церковью какой–то незапамятной эпохи. То было одно из самых любимых мест графа. Он часто ездил туда верхом, когда хотел побыть один.

— Я знаю эти развалины, — подтвердил Хоукмун.

— Встретимся там. Я буду ждать столько, насколько хватит моего терпения.

— Прекрасно.

— И возвращайся вооруженным, — сказал человек, — потому что мы, возможно, сразимся.

— Значит, тебя не убедило всё то, о чем я говорил?

— Не так уж много ты сказал, друг Хоукмун. Лишь какие–то смутные предположения. Упоминания людей, которых я не знаю. Думаешь, мы интересуем Темную Империю? Я уверен, у нее имеются заботы поважнее.

— Темная Империя уничтожена. Ты сам помогал разрушить ее.

И снова человек улыбнулся знакомой улыбкой.

— Вот здесь тебя точно обманули, герцог Кёльнский. — Он развернул коня и поскакал куда–то в ночь.

— Стой! — крикнул Хоукмун. — О чем ты?

Однако человек уносился галопом.

Хоукмун бешено поскакал следом, нагоняя графа.

— О чем ты говорил?

Конь вовсе не хотел мчаться на такой скорости. Он всхрапывал, пятился, но Хоукмун лишь сильнее пришпорил его.

— Стой!

Он едва различал всадника впереди, и его силуэт делался всё более и более расплывчатым. Но не может же он действительно быть призраком?

— Стой!

Конь Хоукмуна поскользнулся на жидкой грязи. Испуганно заржал, словно предупреждая Хоукмуна об опасности, грозившей им обоим. Хоукмун снова пришпорил коня. Тот встал на дыбы. Задние ноги заскользили по грязи.

Хоукмун попытался сдержать жеребца, но тот уже падал, увлекая его за собой.

А потом они оба скатились с узкой болотной тропы, переломав тростник у берега, и тяжело рухнули в трясину, которая жадно сомкнулась вокруг них, затягивая в себя. Хоукмун силился выбраться на берег, но ноги всё еще были в стременах, а одна к тому же придавлена корпусом барахтавшегося коня.

Хоукмун протянул руки и вцепился в пук камышей, стараясь подтянуться и выбраться на сушу, и ему удалось приблизиться к тропе на несколько дюймов, а потом камыш выдернулся из почвы, и Хоукмун упал обратно в трясину.

Он перестал барахтаться, поняв, что его затягивает всё глубже в болото с каждым новым судорожным рывком.

И еще он подумал, что если у него действительно есть враги, желающие ему смерти, то он по собственной глупости в итоге исполнил их желание.

Глава третья

Письмо королевы Фланы

Хоукмун не видел коня, зато слышал его.

Несчастное животное чихало, потому что грязь забивала ноздри. Его движения становились всё слабее.

Хоукмуну удалось освободиться от стремян, нога уже не была зажата, однако теперь на поверхности трясины оставались только его руки, голова и плечи. Мало–помалу он приближался к смерти.

У него появилась мысль забраться на спину коня и перепрыгнуть с него на тропу, однако его усилия не принесли результата. Всё, что ему удалось, — еще глубже погрузить животное в трясину. Теперь вздохи коня сделались просто пугающими, сдавленными и болезненными. Хоукмун знал, что скоро и сам задышит так же.

Он в полной мере ощущал бессилие. По собственной глупости он попал в такое положение. Так ничего и не решив, лишь создал новую проблему. И теперь, если он умрет, многие скажут, что его убил призрак графа Брасса, что лишь придаст вес обвинениям Черника и ему подобных. А это означает, что даже Иссельду станут подозревать в предательстве собственного отца. В лучшем случае ей придется покинуть замок Брасс, может быть, уехать к королеве Флане, может быть, в Кёльн. А это означает, что его сын Манфред не сможет унаследовать родовой замок как лорд–хранитель Камарга. Это означает, что его дочь Ярмила будет стыдиться имени отца.

— Я — дурак, — сообщил он вслух. — И еще убийца. Потому что загубил вместе с собой прекрасного коня. Может, Черник прав, может, Черный Камень заставил меня совершить предательство, которого я не помню. Может, я заслужил смерть.

А потом ему показалось, что граф Брасс пронесся мимо, заливаясь издевательским призрачным хохотом. Но, возможно, то был просто болотный гусь, напуганный лисой.

Теперь левую руку Хоукмуна тоже засосало. Он осторожно поднял ее. Больше ему было не дотянуться даже до камышей.

Он услышал, как конь испустил последний вздох, и его голова скрылась в болотной жиже. Увидел, как его корпус всколыхнулся, словно конь силился вздохнуть еще раз. А потом он затих. Хоукмун наблюдал, как тело скрывается из виду.

Теперь и другие призрачные голоса издевались над ним. Неужели это голос Иссельды? Крик чайки. А зычные голоса его солдат? Рычанье лис и болотных медведей.

В тот миг подобный обман казался самым жестоким на свете, ведь его дурачил собственный разум.

Хоукмун снова ощутил ироничность происходящего. Столько сражаться, потратить столько сил на борьбу с Темной Империей. Уцелеть в ужаснейших переделках на двух континентах только для того, чтобы умереть жалкой смертью, одному, посреди болота. Никто не узнает, где и как он погиб. У него не будет даже могилы. Никто не поставит ему памятник перед стенами замка Брасс. Ладно, думал он, это хотя бы спокойная смерть.

— Дориан!

Кажется, на этот раз птица выкрикнула его имя. Он передразнил ее, повторив:

— Дориан!

— Дориан!

— Герцог Кёльнский, — проворчал болотный медведь.

— Герцог Кёльнский, — в тон ему отозвался Хоукмун. Высвободить левую руку было теперь совершенно невозможно. Он чувствовал, как трясина подступает к подбородку. Удушающая грязь сжимала грудь, и дышать становилось все труднее и труднее. У него кружилась голова. Хоукмун лишь надеялся, что потеряет сознание раньше, чем грязь заполнит рот.

Может, если погибнет, то окажется в каком–то загробном мире. Может, снова встретит графа Брасса. И Оладана из Булгарских гор. И Гюйама Д’Аверка. И Боженталя, философа и поэта.

— Эх, — сказал он себе, — если б знать наверняка, такая смерть казалась бы не слишком страшной. Но ведь честь моя все равно задета, а еще честь Иссельды. Иссельда!

— Дориан! — И снова птичий крик сильно напомнил ему голос жены. Он слышал, что у умирающих часто бывают подобные наваждения. Наверное, кому–то это облегчает смерть, однако ему от этого было только хуже. — Дориан! Кажется, я слышу твой голос. Ты рядом? Что с тобой?

Хоукмун ответил птице:

— Я в трясине, любимая, и я умираю. Скажи им, что Хоукмун не предатель. Скажи, что я не трус. Скажи им, что я был просто дурак!

Камыши у берега зашуршали. Хоукмун перевел на них взгляд, ожидая увидеть лисицу. Какой ужас — отбиваться от зверя, когда тебя засасывает болото. Он содрогнулся.

Но в следующий миг из камыша на него взглянул человек. И он узнал это лицо.

— Капитан?

— Мой господин, — отозвался капитан Йозеф Ведла. Затем он отвернулся, обращаясь к кому–то у него за спиной: — Вы были правы, моя госпожа. Он здесь. И уже почти захлебнулся. — Взметнулось пламя факела, когда Ведла вытянул руку, чтобы осветить Хоукмуна и понять, насколько глубоко он ушел. — Ребята, быстрее! Веревку!

— Как я рад снова видеть тебя, капитан Ведла. Неужели моя госпожа Иссельда тоже с тобой?

— Я здесь, Дориан. — Голос ее звучал сдавленно. — Я разыскала капитана Ведлу, и он сказал, что ты пошел в трактир, где сидел Черник. И Черник рассказал, что ты поехал на болота. Поэтому мы собрали всех, кого смогли, и отправились на поиски.

— Как я вам благодарен, — сказал Хоукмун, — хотя ничего этого не случилось бы, если бы я не вел себя как последний дурак… — Бульк — грязь достигла его рта.

Ему бросили веревку. Свободной рукой Хоукмун сумел ее ухватить, просунул руку в петлю.

— Тащите, — сказал он и застонал, когда петля на запястье затянулась, и ему показалось, что сейчас руку вырвут из сустава.

Медленно его тело освобождалось от трясины, которая неохотно расставалась с добычей, и вот он уже сидел на твердой земле рядом с Иссельдой, силясь отдышаться, а она, хотя он был с головы до ног покрыт склизкой, вонючей жижей, обнимала его, рыдая:

— Мы думали, что ты погиб!

— Я и сам так думал, — признался Хоукмун. — Но вместо этого я лишь сгубил одного из лучших наших коней. Я заслужил смерть.

Капитан Ведла нервно озирался по сторонам. В отличие от стражников, родившихся в Камарге, он никогда не питал любви к этим болотам, даже при свете дня.

— Я видел того, кто называет себя графом Брассом. — Хоукмун обращался к капитану Ведле.

— И ты убил его, мой господин?

Хоукмун покачал головой.

— Думаю, это какой–то странствующий актер, который внешне сильно похож на графа Брасса. Но он не граф Брасс, будь он живой или мертвый, в этом я почти уверен. Прежде всего он слишком молод. И к тому же недостаточно знает. Не знает даже имени собственной дочери. Ничего не знает о Камарге. Впрочем, мне показалось, что у него нет злого умысла. Может быть, он сумасшедший, но, скорее всего, его каким–то образом убедили, будто он граф Брасс. Какие–нибудь бунтовщики из Темной Империи, я полагаю, решили подорвать доверие ко мне, а заодно достичь каких–то своих целей.

Ведла слушал с явным облегчением.

— По крайней мере, мне будет что рассказать сплетникам, — произнес он. — Однако этот тип, должно быть, поразительно похож на старого графа, если даже Черник обманулся.

— Так и есть, он похож во всем: выражение лица, жесты и прочее. Однако весь он какой–то вялый, движется как будто во сне. Именно из–за этого я и заподозрил, что он действует не сам по себе, а подчиняясь злой воле кого–то другого. — Хоукмун поднялся на ноги.

— И где теперь этот самозванец? — спросила Иссельда.

— Скрылся на болотах. Я погнался за ним, и слишком быстро, потому со мной и случилось такое. — Хоукмун засмеялся. — Знаешь, я так разволновался, что на какой–то миг мне показалось, будто он действительно растворился, словно призрак.

Иссельда улыбнулась.

— Можешь взять мою лошадь, — сказал она. — Я поеду у тебя на колене, нам ведь не привыкать.

И небольшой отряд, приободрившись, отправился обратно в замок Брасс.

На следующее утро история о том, как Дориан Хоукмун повстречался с «бродячим актером», разнеслась по всему городку, послы в замке тоже услышали ее. Всё обернулось шуткой. Все ощущали облегчение, ведь теперь можно было смеяться и говорить об этом вслух без опасения оскорбить Хоукмуна. И праздники продолжались, народ гулял на широкую ногу по мере того, как усиливался мистраль. Хоукмун, больше не опасаясь за свою честь, решил дать самозваному графу Брассу передышку в пару дней, так он и поступил, полностью отдавшись веселью.

Но однажды утром, когда Хоукмун с гостями строил планы на день, юный Лонсон Шкарланский спустился к завтраку с письмом в руке. Письмо было в многочисленных печатях и выглядело весьма внушительно.

— Получил его сегодня, мой господин, — сказал Лонсон. — Доставлено орнитоптером из Лондры. Письмо от самой королевы.

— Новости из Лондры. Великолепно! — Хоукмун взял письмо и принялся ломать печати. — Что же, принц Лонсон, садись за стол, подкрепись, пока я читаю.

Принц Лонсон улыбнулся и, по приглашению Иссельды, сел рядом с хозяйкой замка, принимаясь за мясо, лежавшее перед ним на тарелке.

Хоукмун погрузился в письмо королевы Фланы. В основном она рассказывала, как осуществляются ее планы по заселению сельскохозяйственных районов. Кажется, дело ладилось. Более того, у некоторых фермеров даже оставались излишки, которые они продавали Нормандии и Гановерии, хотя у тех и собственное сельское хозяйство было на высоте. И только к концу письма Хоукмун принялся читать внимательнее.

И вот теперь я должна перейти к самому неприятному, мой дорогой Дориан. Судя по всему, мои усилия избавить страну от пережитков темного прошлого не вполне увенчались успехом. Снова появляются сторонники ношения масок. Предпринимаются даже попытки, насколько я знаю, восстановить некоторые из прежних орденов, в особенности орден Волка, Великим коннетаблем которого, как ты помнишь, был барон Мелиадус. Некоторым моим лазутчикам время от времени удается проникать на собрания орденов, переодевшись последователями культа. На этих собраниях приносятся клятвы, которые, наверное, позабавят тебя (надеюсь лишь, что не встревожат!): они божатся, что вернут Темной Империи ее былую славу, свергнут меня с престола, уничтожат всех, кто верен мне, а заодно отомстят тебе и твоей семье. Тех, кто выжил после битвы за Лондру, твердят они, необходимо стереть в порошок.

Я сомневаюсь, что в вашем тихом Камарге вам угрожает опасность со стороны гранбретанских заговорщиков, так что спи спокойно! Я точно знаю, что эти тайные культы не пользуются популярностью и существуют лишь в тех частях Лондры, которые пока не подверглись перестройке. Подавляющее большинство населения — и аристократы, и простые люди — с радостью вернулись к нормальной жизни и к парламентскому правлению. В старину, когда Гранбретань не страдала от недуга, у нас и правил парламент. Надеюсь, что теперь мы снова здоровы и скоро последние очаги болезни исчезнут из нашего общества.

Ходит еще один странный слух, который не удалось проверить моим лазутчикам: якобы самые страшные лорды Темной Империи всё еще живут где–то, дожидаясь момента, чтобы «по праву занять место властителей Гранбретани». Не могу в это поверить, это больше похоже на обычную легенду, сочиненную недовольными. Ведь в таком случае в пещерах по всей Гранбретани должны спать тысячи героев, готовых прийти на помощь заговорщикам в нужный момент (интересно, почему этот момент всё не настает?). Чтобы обеспечить нам безопасность, мои люди стараются разыскать источник слухов, но должна с сожалением признать, что уже несколько наших человек погибли, разоблаченные приверженцами культа. Дело займет не один месяц, однако я полагаю, что мы скоро избавимся от всех любителей масок, в особенности когда все темные трущобы, где они предпочитают обретаться, будут разрушены.

— Какие–то тревожные вести от Фланы? — спросила Иссельда мужа, когда он сложил пергамент.

Он покачал головой.

— Не совсем. Всё это лишь подтверждает слухи, доходившие до меня прежде. Она пишет, что в Лондре стало больше сторонников ношения масок.

— Значит, это длится уже какое–то время? И далеко ли зашло?

— Очевидно, нет.

Принц Лонсон засмеялся.

— Их на удивление мало, моя госпожа, уверяю вас. Большинство простых людей с радостью избавились от этих громоздких масок и тяжелых одеяний. Это же касается и аристократов, за исключением некоторых членов военных кланов, оставшихся в живых, — к счастью, таких совсем не много.

— Флана пишет, что, по слухам, в живых остались самые влиятельные, — ровно проговорил Хоукмун.

— Не может быть. Барона Мелиадуса ты, герцог, уничтожил лично, разрубил от плеча до паха собственным мечом!

Пару гостей это замечание принца Лонсона явно смутило. Он рассыпался в извинениях.

— Граф Брасс, — продолжал он, — уничтожил Адаза Промпа и еще нескольких. Шенегар Тротт тоже погиб, в Днарке, рядом с Рунным посохом. Остальные: Микошевар, Нанкенсин и иже с ними, тоже мертвы. Тарагорм погиб при взрыве, а Калан совершил самоубийство. Кто же тогда остался?

Хоукмун нахмурился.

— На ум приходят только Тарагорм и Калан, — сказал он. — Только их мертвых тел никто не видел.

— Но ведь Тарагорм погиб, когда взорвалась боевая машина Калана. Никто не выжил бы там.

— Ты прав, — улыбнулся Хоукмун. — Глупо даже и предполагать. Есть занятия получше.

И он снова заговорил о праздничных мероприятиях, назначенных на день.

Однако Хоукмун знал, что вечером отправится к руинам церкви и встретится с тем, кто называет себя графом Брассом.

Глава четвертая

В компании мертвецов

День клонился к закату, когда Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, лорд–хранитель Камарга, снова выехал на продуваемые мистралем болота, углубляясь в свои владения; он смотрел, как кружат алые фламинго, видел вдалеке стада белых быков и рогатых лошадей, наблюдал, как колышется зеленый и коричнево–желтый камыш, как вода в лагунах становится кроваво–красной из–за заходящего солнца, и вдыхал пронизывающий воздух, приближаясь понемногу к невысокому холму, где высились старинные развалины, руины, по которым карабкался плющ с фиолетовыми и янтарными цветками. Именно здесь, когда погас последний солнечный луч, Дориан Хоукмун сошел с рогатого коня и принялся ждать появления призрака.

Ветер трепал его плащ с высоким воротом. Ветер дул Хоукмуну в лицо и холодил губы. От него шерсть на спине лошади подергивалась рябью, словно вода. Он от души гулял по просторным заболоченным равнинам. Но когда дневные животные начали готовиться ко сну, а ночные еще не успели выйти на охоту, над великим Камаргом опустилась зловещая тишина.

Даже мистраль затих. Камыши больше не шуршали. Ничто не двигалось.

Хоукмун ждал.

Прошло довольно много времени, прежде чем он услышал топот копыт по влажной болотистой почве. Глухой топот. Он потянулся к левому бедру и высвободил из ножен широкий меч. Хоукмун был в доспехе. Стальной доспех в точности повторял контуры тела. Он откинул с глаз волосы и поправил простой шлем, такой же простой, как у графа Брасса. Перебросил за спину плащ, чтобы тот не сковывал движения.

К месту приближался не один всадник. Хоукмун внимательно прислушался. Стояла ночь полнолуния, однако всадники приближались с другой стороны от руин, и он их не видел. Он попытался сосчитать. Судя по звуку, четверо конных. Значит, самозванец привел союзников. Все–таки это ловушка. Хоукмун поискал укрытие. Единственное место, где можно было спрятаться, — сами руины. Он осторожно двинулся к ним, вскарабкался по старым, истертым камням, пока не решил, что его не увидят, с какой бы стороны ни подъезжали к развалинам. Только лошадь выдавала его присутствие.

Всадники поднялись на холм. Теперь он видел их силуэты. Они сидели верхом, выпрямившись в седле. Их позы дышали гордостью. Да кто же они такие?

Хоукмун заметил проблеск меди и понял, что один из них лжеграф. Однако на других не было столь приметных доспехов. Они поднялись на вершину холма и увидели его лошадь.

Он услышал, как его зовет граф Брасс:

— Герцог Кёльн?

Хоукмун не отозвался.

Зазвучал еще один голос. Как будто утомленный.

— Может, он отошел облегчиться за руины?

И Хоукмун, потрясенный, узнал и этот голос.

Это был голос Гюйама Д’Аверка. Покойного Д’Аверка, который умер такой нелепой смертью в Лондре.

Он увидел, как этот человек подходит, сжимая в руке носовой платок, и узнал лицо. Точно Д’Аверк. Хоукмун, холодея от ужаса, понял, кто оставшиеся двое.

— Подождем его. Он ведь сказал, что придет, так, граф Брасс? — заговорил Боженталь.

— Да, сказал, что придет.

— В таком случае надеюсь, он поторопится, потому что этот ветер пробирает даже мою толстую шкуру, — прозвучал голос Оладана.

И тут Хоукмун понял, что видит кошмар, неважно, спит он или бодрствует. Ничего хуже он не испытывал никогда в жизни: перед ним находились люди, так сильно похожие на его покойных друзей, они говорили и двигались, как его друзья, вели себя так же, как они вели себя в компании друг друга пять лет назад. Хоукмун отдал бы жизнь, чтобы вернуть их назад, но он знал, что это невозможно. Никакое волшебное зелье неспособно оживить того, кого разорвали на куски, как Оладана из Булгарских гор, а куски разбросали по полю боя. А ни на ком из прибывших не было даже ран.

— Я наверняка схвачу простуду, может, даже умру во второй раз. — Это Д’Аверк, как всегда, беспокоился о своем здоровье, хотя был здоров как бык. А они точно призраки?

— Непонятно, что свело нас вместе, — размышлял вслух Боженталь. — И почему в этом тусклом, лишенном света мире? Я уверен, граф Брасс, мы уже встречались с вами, в Руане, кажется? При дворе Ганаля Белого?

— Точно.

— Судя по тому, что о нем говорят, этот герцог Кёльнский еще хуже Ганаля, такой же неразборчивый в средствах и кровожадный. Единственное, что нас всех объединяет, насколько я понимаю, это то, что все мы падем от его руки, если только не убьем его сами. Но в это трудно поверить…

— Он предполагает, что мы стали жертвами заговора, о чем я вам уже говорил, — вставил граф Брасс. — Возможно, это правда.

— Мы точно жертвы чего–то, это верно, — согласился Д’Аверк, деликатно сморкаясь в кружевной платочек. — Но я согласен, что лучше бы обсудить всё с нашим убийцей до того, как мы разделаемся с ним. Вдруг мы его убьем, а для нас ничего не изменится, так мы и останемся в этом жутком, мрачном месте навеки, да еще и он после смерти составит нам компанию.

— А как ты умер? — почти обыденно поинтересовался Оладан.

— Гнусной смертью, меня сгубили жадность и ревность. Жадность была моя. Ревность — другого.

— Да ты нас заинтриговал, — засмеялся Боженталь.

— Так получилось, что моя любовница приходилась женой другому благородному господину. Она была изумительная хозяйка, рецептов знала множество, друзья мои, что для печи, что для постели — ну, вы понимаете. Так вот, я задержался у нее на недельку, когда муж отправился ко двору, это происходило в Гановерии, где я в ту пору занимался делами. Неделя удалась на славу, но она подошла к концу, потому что вечером возвращался муж. Чтобы меня утешить, моя любовница приготовила отменный ужин. Потрясающий! Никогда еще она не готовила так вкусно. Меня ждали и улитки, и суп, и гуляш, и маленькие птички, тушенные в соусе, и суфле… о, я вижу, что вам неприятно это слушать, приношу извинения.

В общем, ужин был фантастический. Я съел больше, чем позволяло мое хрупкое здоровье, а потом уговорил мою красавицу оказать мне любезность и отправиться со мной в постель еще на часок, потому что до прибытия мужа оставалось два часа. Она с неохотой согласилась. Мы пошли в постель. Пережитый экстаз помог пищеварению. Мы заснули. Надо сказать, заснули мы так крепко, что только приехавший муж сумел нас разбудить!

— И он тебя убил? — спросил Оладан.

— В некотором смысле. Я вскочил. Меча у меня не было. Как и причины его убивать, собственно, поскольку он являлся пострадавшей стороной (а у меня сильно развито чувство справедливости). Я вскочил и выпрыгнул из окна. Без одежды. Под дождь. В пяти милях от своего жилья. И в результате, разумеется, пневмония.

Оладан рассмеялся, и этот звук больно резанул Хоукмуна.

— От нее ты и умер?

— От нее, если быть точным и если этот странный оракул не врет, я умираю прямо сейчас, пока мой дух сидит на продуваемом всеми ветрами холме, что, кажется, нисколько не лучше! — Д’Аверк вошел под защиту стены, оказавшись в пяти футах от того места, где затаился Хоукмун. — А ты, друг, как погиб?

— Упал со скалы.

— Высокой?

— Не… футов десять.

— И от этого ты погиб?

— Нет, меня убил медведь, который стоял под скалой. Поджидал меня там.

Оладан снова засмеялся.

И снова Хоукмун ощутил острую боль.

— Я умер от скандинавской чумы, — сообщил Боженталь. — Или только должен умереть.

— Я пал в сражении со слонами царя Орсона в Туркии, — добавил тот, кто считал себя графом Брассом.

Хоукмуну они здорово напоминали актеров, которые работают над ролью. И он поверил бы, что они актеры и есть, если бы не их интонации, их жесты и манера держаться. Были небольшие отличия, однако ничего такого, что заставило бы Хоукмуна подумать, что это не его друзья. Но при этом они не знали друг друга, как граф Брасс не знал его самого.

Когда Хоукмун вышел из укрытия и двинулся к ним, в голове у него забрезжила идея, каким может оказаться правдивое объяснение.

— Добрый вечер, джентльмены. — Он поклонился. — Я Дориан Хоукмун Кёльнский. Я знаю, что ты Оладан, ты Боженталь, а ты Д’Аверк, с графом Брассом мы уже встречались. Вы прибыли, чтобы уничтожить меня?

— Поговорить, если получится, — сказал граф Брасс, усаживаясь на плоский камень. — Я теперь считаю, что весьма справедливо сужу о людях. На самом деле я поразительно хороший судья, иначе не прожил бы так долго. И я не верю, что ты, Дориан Хоукмун, склонен к предательству. Даже в ситуации, когда предательство можно было бы оправдать — когда ты сам был бы склонен оправдать предательство, — сомневаюсь, что ты сделался бы предателем. И вот это в сложившемся положении беспокоит меня больше всего.

Теперь второе: мы, все четверо, тебе известны, хотя мы тебя не знаем. Третье: похоже, только нас четверых отправили в этот странный загробный мир, а в подобные совпадения я не верю. И четвертое: всем нам была рассказана одна и та же история о том, что ты предашь нас в будущем. И вот теперь, принимая всё это во внимание, я делаю вывод, что в какой–то момент в будущем все мы встретимся и станем друзьями, — у тебя есть какие–нибудь предположения в этой связи?

— Все вы из моего прошлого! — воскликнул Хоукмун. — И все вы кажетесь мне моложе: и граф Брасс, и ты, Боженталь, и Оладан, и ты тоже, Д’Аверк…

— Благодарю, — насмешливо отозвался Д’Аверк.

— И это значит, что никто из нас не умер той смертью, которой, как он сам считает, умер: в моем случае в битве в Туркии; от болезни, в случае Д’Аверка и Боженталя; и от лап медведя в случае Оладана…

— Вот именно, — подтвердил Хоукмун, — потому что я познакомился со всеми вами позже и вы были очень даже живыми. Но я припоминаю, как ты, Оладан, рассказывал, что однажды чуть не погиб в схватке с медведем, и граф Брасс рассказывал, что отстоял на волосок от гибели в Туркии, а Боженталь, насколько я помню, как–то упоминал скандинавскую чуму.

— А что со мной? — с интересом спросил Д’Аверк.

— Я забыл, Д’Аверк, потому что твои хвори нападали на тебя одна за другой, но лично я видел тебя только в добром здравии.

— А! Значит, в тот раз я выздоровел?

Хоукмун пропустил вопрос Д’Аверка мимо ушей.

— И это означает, что никто из вас не умирает, хотя самим вам кажется, что это вот–вот случится. Кто бы нас ни обманул, он хочет, чтобы вы считали, что выжили вы исключительно благодаря его стараниям.

— Примерно к такому выводу я и пришел, — кивнул граф Брасс.

— Я всего лишь рассуждаю логически, — сказал Хоукмун, — поскольку здесь мы сталкиваемся с парадоксом: почему мы, когда познакомились (или познакомимся), не вспомнили о нынешней встрече?

— Мы должны отыскать этих негодяев и задать им пару вопросов, как мне кажется, — сказал Боженталь. — Я, само собой, изучал природу времени. Подобные парадоксы, согласно одной из философских школ, обязательно разрешаются сами собой — воспоминания, противоречащие нормальному восприятию бытия, просто стираются. Мозг, если вкратце, как губка впитывает всё, что явно противоречит логике. Однако в ваших рассуждениях имеются определенные моменты, которые повергают меня в некоторое сомнение…

— Может быть, мы поговорим о философских течениях как–нибудь в другой раз, сэр Боженталь, — сухо произнес граф Брасс.

— Время и философия суть один предмет, граф Брасс. И лишь благодаря философии можно с легкостью обсуждать природу времени.

— Возможно. Но имеется иная проблема — вероятность того, что нами управляют некие злонамеренные личности, которые каким–то образом научились контролировать ход времени. Как нам добраться до них и что будем делать, когда доберемся?

— Я помню кое–что о кристаллах, — задумчиво проговорил Хоукмун, — которые переносят человека в иное измерение Земли. Интересно, нельзя ли снова применить эти кристаллы или нечто похожее на них?

— Ничего не знаю ни о каких кристаллах, — заявил граф Брасс, и остальные трое сказали, что они тоже не знают.

— Видите ли, существуют иные измерения, — продолжал Хоукмун. — Вполне вероятно, что в этих измерениях живут люди, почти идентичные людям, живущим в этом измерении. Мы ведь нашли Камарг, который был почти похож на наш. Может быть, в этом заключается ответ. Впрочем, ответ неточный.

— Я с трудом слежу за ходом твоих рассуждений, — проворчал граф Брасс. — Ты заговорил, словно этот любитель магии…

— Философии, — поправил Боженталь, — и поэзии.

— Ну да, придется осмысливать сложное, если мы хотим приблизиться к истине, — сказал Хоукмун. Он пересказал им случай с Элверецей Тоцером и кристаллическими кольцами Майгана: как кольца использовали для перемещения их с Д’Аверком через измерения, через моря, вероятно даже, через само время. И поскольку все присутствующие здесь и сами принимали участие в тех событиях, Хоукмун сознавал всю странность ситуации, ведь он пересказывал известные факты старинным друзьям, для которых описываемые события еще только должны были произойти. Когда он наконец договорил, все они, кажется, согласились, что он нашел вполне убедительное объяснение. Хоукмун вспомнил также о призрачном народе, тех деликатных созданиях, которые подарили им машину с кристаллом и помогли перенести замок Брасс из своего пространства и времени в иное, более безопасное пространство и время, спасая от нападения барона Мелиадуса. Может быть, если он отправится в Сориандум, сокрытый в Сиранианской пустыне, он снова сумеет заручиться поддержкой призрачного народа. Хоукмун изложил всё это друзьям.

— Да, мысль стоящая, — согласился граф Брасс. — Однако мы по–прежнему во власти тех, кто отправил нас сюда, и у нас нет объяснений, как именно мы оказались в подобном положении, а также с какой целью они так поступили с нами.

— А этот оракул, о котором ты упоминал, — сказал Хоукмун. — Где он находится? Ты можешь в точности рассказать, что с тобой случилось после твой «смерти»?

— Я оказался в этой местности, все мои раны были залечены, доспех починен…

Остальные подтвердили, что с ними произошло то же самое.

— У меня была лошадь и запас провизии на довольно долгое время, хотя это и оказалась малосъедобная дрянь.

— А оракул?

— Он похож на говорящую пирамиду примерно в человеческий рост высотой, пирамида сверкает, словно бриллиант, и висит над землей. Кажется, она появляется и исчезает по собственному желанию. Пирамида сообщила мне то, о чем я рассказал тебе при первой встрече. Я рассудил, что это некий сверхъестественный предмет, хотя это и противоречит всем моим прежним убеждениям…

— Очень может быть, что она вполне рукотворного происхождения, — заметил Хоукмун. — Либо работа какого–нибудь ученого чародея вроде тех, что трудились на Темную Империю, либо некое старинное изобретение наших предков, появившееся еще до Трагического Тысячелетия.

— Я слышал о подобных вещах, — согласился граф Брасс. — И это объяснение мне нравится больше. Должен признать, оно лучше соответствует моему характеру.

— А оракул предлагал вернуть тебя к жизни после того, как я буду убит? — спросил Хоукмун.

— Да, сразу же.

— И мне он тоже обещал именно это, — сказал Д’Аверк, остальные закивали.

— Что ж, наверное, нам стоит поискать эту машину, если это машина, и посмотреть, что будет дальше? — предложил Боженталь.

— Но остается еще одна загадка, — сказал Хоукмун. — Почему вы считаете, что в Камарге царит вечная ночь, тогда как для меня ночь и день сменяются, как обычно?

— Какая блистательная головоломка, — с некоторым восхищением произнес Д’Аверк. — Наверное, об этом и надо будет спросить. В конце концов, если это работа Темной Империи, они вряд ли хотят мне навредить, я же друг гранбретанцев!

Тут Хоукмун многозначительно улыбнулся.

— Это в твоем настоящем, Гюйам Д’Аверк!

— Давайте составим план, — предложил практичный граф Брасс. — Может, отправимся прямо сейчас и попробуем разыскать эту «бриллиантовую» пирамиду?

— Подождите меня здесь, — попросил Хоукмун. — Сначала я должен заехать домой. Я вернусь еще до рассвета, то есть через несколько часов. Вы доверитесь мне?

— Я охотнее доверюсь человеку, чем сверкающей пирамиде, — улыбнулся граф Брасс.

Хоукмун подошел к своему коню, который пасся неподалеку. Вскочил в седло.

Съезжая с невысокого холма, на котором оставил четырех друзей, он старался рассуждать как можно логичнее, чтобы не сосредотачиваться на парадоксальности всего, о чем услышал этой ночью, и думать только о причине сложившейся ситуации. Из его жизненного опыта следовало, что вероятностей всего две, над ними и стоит размышлять: с одной стороны, Рунный посох, с другой — Темная Империя. Но, возможно, это ни то и ни другое, а некая третья сила. А еще одним народом, который обладает огромным научным потенциалом, остается призрачный народ Сориандума, но они едва ли интересуются делами других людей. Кроме того, его гибели желает только Темная Империя, гибели его одного или заодно с друзьями, и без того уже мертвыми. Подобная ирония вполне в духе извращенного разума гранбретанцев. Однако же — ему вдруг вспомнился этот факт — все великие вожди старой Темной Империи погибли. Но ведь и граф Брасс, Оладан, Боженталь и Д’Аверк тоже!

Хоукмун глубоко вдохнул холодный воздух, когда впереди показался город Эг–Морт. Ему вдруг подумалось, что, может быть, даже это какая–то сложная ловушка и скоро он, возможно, тоже умрет.

Именно поэтому он захотел вернуться в замок Брасс: попрощаться с женой, поцеловать детей и написать письмо, которое надо будет вскрыть, если он не вернется.

Часть вторая

Заклятые враги

Глава первая

Говорящая пирамида

Когда Хоукмун в третий раз выезжал из замка Брасс, тяжесть лежала у него на душе. Радость от возможности снова видеть старых друзей смешивалась с болезненным пониманием, что они в некоторым смысле все–таки призраки. Он же видел их мертвыми, всех четверых. Кроме того, эти люди оказались незнакомцами. Если он помнил разговоры, приключения и события, пережитые вместе с ними, то они не знали из этого ничего, они даже друг друга не знали. Но самым главным было осознание того, что они погибнут в каком–то своем будущем, что его воссоединение с ними может продлиться еще несколько часов, а потом их снова унесет прочь некто или нечто, управляющее ими. Очень может быть, что их даже не окажется на холме, когда он вернется.

Именно поэтому Хоукмун почти не рассказывал Иссельде о ночных приключениях, лишь пояснил, что ему необходимо уехать, чтобы отыскать первопричину того, что ему угрожает. Всё остальное он изложил в письме, так что, если он не вернется, она будет знать всю правду, какая была на тот момент известна ему самому. Он не стал упоминать о Божентале, Д’Аверке и Оладане и ясно дал понять, что считает графа Брасса самозванцем. Ему не хотелось, чтобы она вместе с ним несла эту тяжкую ношу.

До рассвета оставалось еще несколько часов, когда он наконец добрался до холма и увидел, что четыре человека со своими скакунами дожидаются его. Он подъехал к развалинам церкви и спешился. Все четверо вышли к нему из тени, и на мгновенье он поверил, что действительно угодил в преисподнюю, в компанию покойников, однако Хоукмун отогнал от себя жуткую мысль, а вслух произнес:

— Граф Брасс, меня терзает одна загадка.

Граф, одетый с головы до ног в медь, склонил сверкающий шлем:

— Какая же?

— Когда мы расстались, после нашей первой встречи, я сказал, что Темная Империя уничтожена. Ты ответил, что ничего подобного. Это настолько меня задело, что я попытался догнать тебя, но вместо того увяз в болоте. Что ты имел в виду? Тебе известно больше, чем ты сказал мне?

— Я всего лишь сообщил простой факт. Темная Империя наращивает силы. Расширяет границы владений.

И тут до Хоукмуна кое–что дошло, и он засмеялся.

— А в каком году произошла та битва, о которой ты толкуешь… в Туркии?

— Так в этом году и произошла. Шестьдесят седьмой год Быка.

— Нет, ты заблуждаешься, — вставил Боженталь. — Сейчас восемьдесят первый год Крысы…

— Девяностый год Лягушки, — подхватил Д’Аверк.

— Семьдесят пятый год Козла, — возразил Оладан.

— Все вы заблуждаетесь, — объявил Хоукмун. — Этот год — тот год, в котором мы все вместе стоим на этом холме, — восемьдесят девятый год Крысы. Потому–то для всех вас Темная Империя до сих пор процветает, на самом деле даже еще не вошла в полную силу. Зато для меня Империя кончилась, погибла, прежде всего благодаря нам пятерым. Теперь вам ясно, почему я подозреваю, что все мы жертвы мести Темной Империи? Либо какой–то маг Темной Империи заглянул в будущее и увидел, что мы сделали, либо же какой–то маг избегнул общей судьбы гранбретанских лордов и вот теперь старается отплатить нам за нанесенное поражение. Мы впятером встретились около шести лет назад, служили Рунному посоху, о котором все вы, несомненно, слышали, и боролись с Темной Империей. Нам удалось выполнить возложенную на нас миссию, однако четверо погибли, чтобы приблизить победу, — вы четверо. За исключением призрачного народа Сориандума, который не интересуется делами людей, манипулировать со временем умеют только чародеи Темной Империи.

— Я часто думал, что мне хотелось бы знать, как я умру, — сказал граф Брасс, — но теперь я, кажется, не совсем уверен.

— У нас есть только твое слово, друг Хоукмун, — заметил Д’Аверк. — И по–прежнему полно неразрешенных загадок, в их числе и тот факт, что, если всё это происходит в будущем, почему же мы не помним, как встречались с тобой до того, как встретились теперь? — Он удивленно поднял бровь, а затем кашлянул в платочек.

Боженталь улыбнулся.

— Я ведь уже объяснял теорию касательно этого кажущегося парадокса. Время не обязательно течет линейно. Это наш разум убеждает нас. Сам по себе фактор времени, вполне возможно, имеет хаотическую природу…

— Да–да, — произнес Оладан. — Добрый сэр Боженталь, почему–то твои объяснения чем дальше, тем больше сбивают меня с толку.

— В таком случае скажем просто, что время, вероятно, вовсе не то, что мы о нем думаем, — подытожил граф Брасс. — В конце концов, разве мы не имеем наглядное тому доказательство — и здесь нам даже не обязательно полагаться на слова герцога Дориана, — ведь мы точно явились из разных лет, но все равно сейчас вместе. Будь мы в прошлом или будущем, совершенно очевидно, что пришли мы из разных временных периодов. И это лишний раз подтверждает предположения герцога Дориана и противоречит тому, что сказала нам пирамида.

— Твоя логика мне близка, граф Брасс, — согласился Боженталь. — И интеллектуально, и эмоционально я склоняюсь к тому, чтобы в данный момент связать судьбу с герцогом Дорианом. Я и без того не до конца понимал, что буду делать, если мне придется его убить, ведь отнятие жизни у другого существа идет вразрез с моими принципами.

— Что ж, если вы двое решились, — зевая, проговорил Д’Аверк, — я готов присоединиться. Я всегда плохо разбирался в людях. Я и сам не знаю, что для меня лучше. Когда я был архитектором с грандиозными амбициями и мизерной оплатой, я работал на одного князька, который быстро слетел со своего престола. Его наследнику, кажется, не нравились мои творения, да и сам я то и дело задевал его чувства. Как художник я вечно выбирал покровителей, имевших привычку умирать раньше, чем они успевали оказать мне ощутимую поддержку. Поэтому я сделался странствующим дипломатом — чтобы немного узнать о политике, прежде чем возвращаться к своей профессии. Но все равно я не чувствовал, что уже достаточно чему–то научился…

— Возможно, потому, что тебе больше нравится слушать собственный голос, — мягко предположил Оладан. — Может быть, пора уже отправиться на поиски пирамиды, господа? — Он поправил колчан со стрелами за спиной и ослабил тетиву лука, забрасывая его за плечо. — В конце концов, мы не знаем, сколько еще времени в нашем распоряжении.

— Ты прав. Не исключено, что на рассвете я увижу, как все вы растворяетесь, — сказал Хоукмун. — Ведь непонятно, почему это для меня дни проходят нормально, как и положено, тогда как для вас вокруг вечная ночь.

Он вернулся к своему коню и поднялся в седло. На этот раз с собой у него имелись плотно набитые седельные сумки. Еще к седлу были приторочены два завернутых в ткань копья. Рогатый жеребец, на котором выехал Хоукмун, считался лучшим в конюшне замка Брасс. Его звали Факел, потому что глаза у него горели огнем.

Все остальные подошли к коням и сели верхом. Граф Брасс указал с холма в южном направлении.

— Там дальше адское море, пересечь его невозможно, как мне сказали. Но нам надо попасть на побережье, там, на берегу, мы увидим оракула.

— Это море — просто море, в которое впадает Рона, — мягко поправил Хоукмун. — Некоторые называют его Срединным морем.

Граф Брасс рассмеялся.

— Море, которое я пересекал сотню раз! Надеюсь, ты прав, друг Хоукмун, а я подозреваю, что ты прав. Что ж, мне не терпится скрестить мечи с теми, кто нас обманул!

— Понадеемся, что они предоставят нам такую возможность, — сухо произнес Д’Аверк. — Ибо у меня такое ощущение — а я, понятное дело, не так верно сужу о людях, как граф Брасс, — что встретиться с нашими врагами в открытом бою будет маловероятно. Их оружие, как мне кажется, куда более замысловато.

Хоукмун указал на длинные копья, торчавшие из–под седла.

— У меня с собой два огненных копья, потому что я предчувствовал подобное затруднение.

— Что ж, огненные копья лучше, чем ничего, — согласился Д’Аверк, хотя по–прежнему смотрел скептически.

— Всегда недолюбливал магическое оружие, — сказал Оладан, с подозрением покосившись на копья. — Из–за него, как правило, на его владельцев ополчаются превосходящие силы.

— В тебе говорят предрассудки, Оладан. Огненные копья вовсе не продукт сверхъестественного волшебства, это изобретение науки, которая процветала до наступления Трагического Тысячелетия, — благодушно пояснил Боженталь.

— Ну да, — сказал Оладан. — И это как раз доказывает, что я прав, мастер Боженталь.

Вскоре впереди замерцало темное море.

Хоукмун ощутил, как напряглись мышцы живота, словно предчувствуя столкновение с загадочной пирамидой, которая пыталась заставить его друзей убить его.

Однако берег, когда они подъехали ближе, оказался совершенно пустынным, если не считать нескольких куч водорослей, пучков травы на песчаных дюнах и волн, лизавших пляж. Граф Брасс повел всех к своему бивуаку под натянутым плащом, устроенному за дюной. Здесь у него хранилась провизия и амуниция, которую он не взял с собой на встречу с Хоукмуном. По дороге друзья успели рассказать ему, как при первой встрече ошибочно принимали друг друга за Хоукмуна и вызывали на бой.

— Вот здесь она появляется, когда появляется, — сказал граф Брасс. — Предлагаю тебе спрятаться вон за теми тростниками, герцог Дориан. Потом я сообщу пирамиде, что мы убили тебя, а там посмотрим, что будет дальше.

— Отлично. — Хоукмун вынул огненные копья и повел коня в заросли высокого тростника. Он видел издалека, как четверо поговорили немного, а потом граф Брасс возвысил голос:

— Оракул! Где ты? Отпусти меня на свободу. Дело сделано! Хоукмун мертв.

Хоукмун подумал: интересно, если ли у пирамиды или у того, кто ею управляет, способ проверить правдивость слов графа Брасса? Следят ли они за всеми событиями в мире или же только за некоторыми? Есть ли у них соглядатаи из числа простых людей?

— Оракул! — снова позвал граф Брасс. — Хоукмун пал от моей руки!

Хоукмуну показалось, что их попытка обмануть так называемый оракул полностью провалилась. Мистраль завывал над заливами и топями. Море захлестывало берег. Травы и камыши колыхались. Быстро приближался рассвет. Скоро разольется первый серый свет зари, и тогда его друзья могут исчезнуть навсегда.

— Оракул! Где же ты?

Что–то замерцало, но это мог быть и подхваченный ветром светлячок. Затем что–то снова вспыхнуло, на том же самом месте, в воздухе над головой графа Брасса.

Хоукмун взял в руку огненное копье и нащупал спусковой крючок — стоит на него нажать, и копье плюнет рубиновым огнем.

— Оракул!

Прорисовался контур, белый, тонкий. Это и был источник мерцающего света. Возник силуэт пирамиды. А внутри пирамиды показалась еще более призрачная тень, которая понемногу исчезала по мере того, как контур пирамиды заполнялся белым цветом.

А затем похожая на бриллиант пирамида высотой с человека зависла над головой графа Брасса справа.

Хоукмун напряг слух и зрение, когда пирамида начала вещать:

— Ты хорошо поступил, граф Брасс. За это мы отправим тебя и твоих товарищей в мир живущих. Где тело Хоукмуна?

Хоукмун был поражен. Он узнал голос, звучавший из пирамиды, но не мог поверить собственным ушам.

— Тело? — Граф Брасс сохранял хладнокровие. — Ты не говорил о теле. Зачем оно тебе? Ты же действуешь в моих интересах, а я — в твоих. Так ты сам мне говорил.

— Но всё же тело… — В голосе звучала едва ли не обида.

— Вот тебе тело, Калан Витальский! — Хоукмун вышел из тростника и двинулся к пирамиде. — Покажись мне, трус. Значит, ты все–таки не убил себя. Что ж, надо тебе помочь… — И, охваченный гневом, он нажал на спусковой крючок огненного копья, алое пламя сорвалось с рубинового наконечника, осыпав искрами пульсирующую пирамиду, отчего та взвыла, затем захныкала, заскулила и стала прозрачной, и все пятеро увидели внутри скорчившуюся фигуру. — Калан! — Хоукмун узнал ученого Темной Империи. — Я так и понял, что это должен быть ты. Никто не видел тебя мертвым. Все решили, что та лужа на полу твоей лаборатории и есть твои останки. Но ты всех обманул!

— Слишком горячо! — визжал Калан. — Это деликатная машина. Ты ее уничтожишь.

— А не наплевать ли?

— Не наплевать… будут же последствия. И ужасные…

Но Хоукмун продолжал стрелять рубиновым огнем поверх пирамиды, а Калан съеживался и визжал.

— Как тебе удалось убедить этих бедолаг, будто они обитают в каком–то загробном мире? Как ты наслал на них нескончаемую ночь?

Калан взвыл:

— Сам–то как думаешь? Я просто сжал их дни до доли секунды, чтобы они даже не замечали, как встает солнце. Я ускорил их дни и замедлил их ночи.

— И как ты установил для них непреодолимую преграду вокруг замка Брасс и города?

— Это просто. Вот так! Каждый раз, когда они оказывались рядом со стенами города, я возвращал их на несколько минут назад, чтобы они попросту не могли достичь стен. Всё это просто и грубо, но предупреждаю тебя, Хоукмун, сама машина отнюдь не грубая, она сверхделикатная. Она может выйти из–под контроля и уничтожить всех нас.

— Если я буду знать, что при этом ты тоже погибнешь, мне плевать!

— Как ты жесток, Хоукмун!

Услышав от Калана подобное обвинение, Хоукмун захохотал. Калан, человек, который вставил ему в лоб Черный Камень, который помогал Тарагорму уничтожить машину с кристаллом, защищавшую замок Брасс, который был самым главным злым гением, обеспечивавшим научную поддержку Темной Империи, обвиняет его в жестокости!

И рубиновое пламя продолжало играть над пирамидой.

— Ты повредишь мне рычаги управления! — завопил Калан. — Если я уйду сейчас, то не смогу вернуться, пока не отремонтирую машину. Не смогу отпустить на свободу твоих друзей…

— Подозреваю, мы сумеем обойтись без тебя, презренный! — захохотал граф Брасс. — Думаешь, я скажу тебе спасибо за заботу? Ты сам хотел нас обмануть, а теперь расплачиваешься.

— Я сказал правду: Хоукмун поведет вас на смерть.

— Да, но это будет благородная смерть, а вовсе не предательство Хоукмуна.

Физиономия Калана перекосилась. Он обливался потом внутри пирамиды, которая становилась все горячее и горячее.

— Ладно, хорошо. Я ухожу. Но я отомщу теперь всем пятерым, живым или мертвым, и я до вас доберусь. Теперь же я ухожу…

— В Лондру? — выкрикнул Хоукмун. — Ты прячешься в Лондре? Калан дико засмеялся.

— В Лондре? Да, но не в той, какую ты знаешь. Прощай, гнусный Хоукмун.

И пирамида поблекла, а затем растаяла, оставив товарищей на берегу, погруженных в молчание, — кажется, тут нечего было сказать.

Чуть погодя Хоукмун указал на горизонт.

— Смотрите, — произнес он.

Всходило солнце.

Глава вторая

Возвращение пирамиды

Прихлебывая дрянное вино, какое оставил графу Брассу и остальным Калан Витальский, они решали, как им быть дальше.

Было ясно, что все четверо застряли пока в настоящем моменте, во времени Хоукмуна. Неизвестно, сколько еще они здесь пробудут.

— Я говорил о Сориандуме и призрачном народе, — сказал Хоукмун друзьям. — В них наша единственная надежда на помощь, поскольку Рунный посох едва ли сможет помочь, даже если бы мы нашли его и попросили о содействии. — Он уже успел рассказать о событиях, какие случатся с ними в будущем и какие произошли для него в прошлом.

— В таком случае стоит поторопиться, — предложил граф Брасс, — пока Калан не вернулся, а я уверен, что он вернется. Как нам попасть в Сориандум?

— Я не знаю, — честно сказал Хоукмун. — Город переместили в другое измерение, когда Темная Империя начала ему угрожать. Могу лишь надеяться, что теперь, когда угроза миновала, он вернулся на прежнее место.

— А где этот Сориандум, в смысле, где он был? — спросил Оладан.

— В Сиранианской пустыне.

Граф Брасс удивленно поднял рыжие брови.

— Пустыня большая, друг Хоукмун. Широкая. И суровая.

— Да. Все эти утверждения справедливы. Именно поэтому до Сориандума добираются немногие.

— И ты ожидаешь, что мы перейдем эту пустыню, чтобы найти город, который возможно там есть? — кисло улыбнулся Д’Аверк.

— Да. В нем наша единственная надежда, сэр Гюйам.

Д’Аверк пожал плечами и отвернулся.

— Может быть, сухой воздух пойдет на пользу моим легким.

— В таком случае нам придется преодолеть и Срединное море? — уточнил Боженталь. — Тогда нужен корабль.

— Недалеко отсюда есть порт, — сказал Хоукмун. — Там мы найдем корабль, который довезет нас до берегов Сирании, до порта Хорнус, возможно. Оттуда мы отправимся вглубь страны, на верблюдах, если удастся нанять, на другой берег Евфрата.

— Это путешествие на много недель, — задумчиво протянул Боженталь. — Нет ли способа побыстрее?

— Этот самый быстрый. Орнитоптеры довезли бы быстрее, но они, как известно, очень капризны, и их слишком мало. В Камарге имеются обученные фламинго, но мне бы очень не хотелось, чтобы нас видели в Камарге, — это вызовет смятение и боль в сердцах тех, кого все мы любим или полюбим в будущем. Поэтому придется изменить внешность и отправиться в Марше, ближайший крупный порт, и, как самые обычные путники, сесть на ближайший подходящий корабль.

— Вижу, что ты всё уже тщательно продумал. — Граф Брасс поднялся и начал укладывать седельные сумки. — Мы последуем твоему плану, герцог Кёльнский, и будем надеяться, что Калан не выследит нас раньше, чем мы доберемся до Сориандума.

Спустя два дня они, с головой скрытые плащами, добрались до шумного Марше, кажется, самого крупного порта на побережье. В гавани стояло более сотни кораблей: торговые суда с высокими мачтами, способные ходить на большие расстояния, привычные бороздить любые моря в любую погоду. И команды казались им под стать: по большей части бронзовые от загара, ветров и соленой воды, закаленные морские волки с колючими взглядами и сиплыми голосами, которые привыкли верить только себе. Многие были голыми до пояса, щеголяя в одних только коротких килтах самых разных расцветок и браслетах на руках и ногах, сделанных из дорогих металлов и украшенных драгоценными камнями. На шеях, на головах у них красовались длинные шарфы, такие же яркие, как килты и штаны. У многих на поясе болталось оружие: в основном ножи и абордажные сабли.

Почти все они владели ровно тем, что было на них надето. Зато это — браслеты, серьги и прочее — стоило маленькое состояние, на которое можно играть и кутить на берегу в многочисленных тавернах, трактирах, игорных домах и борделях, выстроившихся вдоль улиц, которые спускались к набережным Марше.

Пятеро усталых путников двигались через шумный, красочный, суетливый город, надвинув на лица капюшоны, чтобы никто их не узнал. А Хоукмун понимал, как никто другой, что их обязательно узнали бы — пятерых героев, чьи портреты висели почти во всех гостиницах, чьи статуи возвышались на площадях, чьими именами клялись, о ком рассказывали невероятные легенды, впрочем, все равно далекие от правды. Существовала только одна опасность, которую предвидел Хоукмун: из–за их нежелания показывать лица их могли бы ошибочно принять за лазутчиков Темной Империи, упорствующих в своих заблуждениях и мечтающих скрыть лица за масками. Они нашли гостиницу поспокойнее остальных, где–то на задворках, спросили большую комнату, где они могли бы отдохнуть все вместе, пока один из них отправится на набережную и поищет корабль.

Это, конечно, сделал Хоукмун, успевший за время пути обрасти бородой; как только они перекусили с дороги, он отправился в порт и довольно быстро вернулся с хорошими новостями. Утром, с первым приливом, отходил один купеческий корабль. Капитан согласился за разумную плату взять пассажиров. Он шел не в Хорнус, а в Бехрук, чуть дальше по побережью. Это было ничуть не хуже, и Хоукмун тут же решил, что они отбывают на этом корабле. Как только решение приняли, они улеглись спать, впрочем, спали плохо, потому что всех мучили мысли о пирамиде Калана, которая может вернуться.

Хоукмун понял, что именно напомнила ему пирамида. Она чем–то походила на Тронную Сферу короля–императора Хуона, на устройство, которое поддерживало жизнь в невероятно древнем гомункуле, пока того не убил барон Мелиадус. Возможно, одна и та же наука породила оба изобретения? Более чем вероятно. Либо Калан обнаружил где–то склад со старыми машинами, каких было много сокрыто по всей планете, и использовал их? Но где же скрывается сам Калан Витальский? Не в Лондре, но в какой–то другой Лондре? И что же это значит?

Ночью Хоукмун спал как никогда плохо, пока все эти мысли крутились в голове заодно со многими остальными. А перед тем как ложиться, он вынул из ножен меч и не выпускал из рук.

Ясным осенним днем они поднялись на борт высокого быстроходного корабля «Королева Романии» (родной порт корабля находился на Черном море), белые паруса и палубы которого сверкали чистотой, пока он стремительно несся по волнам без малейшего, как казалось, усилия.

Первые два дня путешествие проходило очень хорошо, однако на третий день ветер утих, и они попали в штиль. Капитану очень не хотелось ставить весла, потому что команда была небольшая, он не хотел утомлять людей и потому рискнул выждать день в надежде, что ветер снова поднимется.

На востоке виднелось побережье Кипра, островного королевства, которое, как и многие другие, некогда было вассалом Темной Империи, и его вид приводил в отчаяние пятерых друзей, то и дело смотревших в небольшой иллюминатор в каюте и каждый раз видевших одно и то же. За все время пути они ни разу не выходили на палубу. Хоукмун объяснил капитану их странное поведение тем, что все они члены одной религиозной организации, едут в паломничество и, согласно данному обету, обязаны провести всю дорогу в молитве. Капитан, настоящий морской волк, который хотел от пассажиров лишь достойной оплаты, нисколько не переживал на этот счет и принял его объяснение без лишних вопросов.

На следующий день, около полудня, когда ветер так и не поднялся, Хоукмун и все остальные услышали над головой какое–то движение: крики, ругань, беготню босых и обутых ног.

— Что бы это могло быть? — спросил Хоукмун. — Пираты? Мы ведь уже встречались с пиратами примерно в этих же водах, помнишь, Оладан?

Но Оладан лишь ошеломленно посмотрел на него.

— Правда? Вообще–то это мое первое морское путешествие, герцог Дориан!

И Хоукмун, не в первый уже раз, вспомнил, что Оладану еще только предстоит пережить приключение на корабле Безумного бога, и он извинился перед маленьким горцем.

Шум становился всё сильнее, смятение нарастало. В иллюминаторе они не наблюдали никаких признаков вражеского корабля, и звуков битвы тоже не было. Может, какое–нибудь морское чудовище, какая–нибудь тварь, оставшаяся со времен Трагического Тысячелетия, поднялась из глубин где–то вне поля их зрения?

Хоукмун поднялся на ноги, набросил плащ, опустил капюшон на лицо.

— Пойду на разведку, — сказал он.

Он открыл дверь каюты и поднялся по короткому трапу на палубу. И там, на корме, обнаружил предмет, вызвавший такое смятение команды, из которого разносился голос Калана Витальского — тот призывал матросов наброситься на пассажиров и немедленно уничтожить их, иначе весь корабль пойдет ко дну.

Пирамида испускала ослепительно–белое сияние, резко выделяясь на фоне синего неба и моря.

Хоукмун немедленно кинулся в каюту и схватил огненное копье.

— Пирамида вернулась! — сказал он. — Ждите здесь, пока не разберусь.

Он взбежал по трапу и кинулся через палубу к пирамиде, испуганные матросы, сначала мешавшие ему пробиться к ней, быстро освободили путь.

С рубинового наконечника копья снова сорвалось пламя, врезавшись в белый бок пирамиды: словно кровь смешалась с молоком. Однако на этот раз никаких криков из пирамиды не было, только смех.

— Я принял меры предосторожности, Дориан Хоукмун, оградив себя от твоего грубого оружия. Я усилил машину.

— Посмотрим, до какой степени, — угрюмо пообещал Хоукмун. Он догадывался, что Калану не терпелось испытать силу машины, потому что Калан, наверное, сам сомневался, каких результатов сможет добиться.

Оладан из Булгарских гор теперь тоже находился здесь, он был хмур и сжимал в волосатой руке меч.

— Убирайся, лживый оракул! — закричал Оладан. — Мы больше тебя не боимся.

— А у вас есть все причины бояться меня, — заявил Калан, его лицо было едва видно сквозь полупрозрачную стенку пирамиды. Он обливался потом. Очевидно, пламя огненного копья оказывало тот же самый эффект. — Ибо у меня есть средство, чтобы контролировать все события в этом мире, да и в других тоже!

— Так контролируй! — предложил Хоукмун, переводя поток пламени на полную мощь.

— А–а–ааа! Дураки, уничтожив мою машину, вы повредите саму материю времени. Всё сплавится в один комок, хаос будет бушевать во вселенной. Всякая разумная жизнь прекратится!

И тогда Оладан подбежал к пирамиде, размахивая мечом, стараясь пронзить странную субстанцию, которая защищала Калана от пламени огненного копья.

— Оладан, назад! — выкрикнул Хоукмун. — Мечом ты ничего не сделаешь!

Однако Оладан пару раз рубанул по пирамиде и пронзил ее, кажется, и почти достал сидевшего внутри Калана Витальского, но чародей развернулся, увидел его и крутанул маленькую пирамидку, которую держал к руке, с невероятной злобой ухмыляясь при этом Оладану.

— Оладан! Берегись! — прокричал Хоукмун, почуяв новую опасность.

Оладан снова занес руку, чтобы еще раз ударить Калана.

И вскрикнул.

Он обернулся с недоумением, как будто видел что–то иное, а не пирамиду и палубу корабля.

— Медведь! — взвыл он. — Достал меня!

А затем с леденящим кровь воплем он исчез.

Хоукмун выронил огненное копье, кинулся вперед, но успел лишь увидеть ухмылявшуюся физиономию Калана, прежде чем пирамида тоже испарилась.

Оладана нигде не было видно. И Хоукмун знал, что маленького человечка вышвырнуло, по крайней мере сейчас, в тот миг в его времени, который он покинул. Вопрос, позволят ли ему остаться там?

Хоукмун особенно и не переживал бы — ведь он знал, что Оладан выжил в той стычке с медведем, — если бы не осознал вдруг, какой великой силой обладает Калан.

Хоукмун невольно содрогнулся. Он обернулся и увидел, что и капитан, и вся команда смотрят на него с откровенным подозрением.

Не сказав им ни слова, он отправился прямо в каюту.

Теперь он как никогда раньше горел желанием отыскать Сориандум и его призрачный народ.

Глава третья

Путь в Сориандум

Вскоре после приключения на палубе ветер задул с такой неистовой силой, словно приближался шторм, и капитан приказал поднять все паруса, чтобы обогнать непогоду и как можно быстрее попасть в Бехрук.

Хоукмун подозревал, что капитану на самом деле хочется как можно быстрее выгрузить пассажиров, и он сочувствовал ему. Другой на его месте мог бы и вовсе вышвырнуть за борт оставшуюся четверку.

Ненависть Хоукмуна к Калану Витальскому становилась всё сильнее. Уже во второй раз лорд Темной Империи лишил его друга, и эту вторую потерю он воспринял почему–то еще болезненнее, чем первую, хотя и был в каком–то смысле лучше к ней готов. Хоукмун твердо вознамерился разыскать Калана и уничтожить его, чего бы это ему ни стоило.

Высадившись на белокаменные набережные Бехрука, все четверо уже не старались так тщательно скрывать лица. Легенды о них ходили и среди народа, жившего по берегам Арабианского моря, однако в лицо их почти не знали. И всё же они не стали задерживаться, а сразу направились на базар и купили четырех верблюдов для путешествия по пустынным землям.

За четыре дня они приспособились к тряске, и мышцы болели уже не так сильно. За четыре же дня они добрались до края Сиранианской пустыни и двинулись вдоль русла Евфрата, текшего между величественными дюнами, и Хоукмун часто поглядывал на карту, сожалея, что с ними нет Оладана, который сражался вместе с ним в Сориандуме против Д’Аверка, когда тот еще был их врагом, — сейчас Оладан помог бы ему вспомнить путь.

Громадное, жаркое солнце превратило доспех графа Брасса в расплавленное золото. Он слепил товарищей не хуже, чем пирамида Калана Витальского. А стальной доспех Дориана Хоукмуна сверкал серебром. Боженталь с Д’Аверком, ехавшие вовсе без доспехов, пару раз отпускали по этому поводу колкие шуточки, но вскоре умолкли, поняв, что человек в доспехе невыносимо страдает от жары; когда им попадались источники или река подходила близко, они набирали полные шлемы воды, заливая ее в нагрудники товарищей.

На пятый день пути они переправились через реку и углубились в пустыню. Тусклый желтый песок простирался во все стороны. Иногда, когда над пустыней пролетал легкий ветерок, по песку шла рябь, безжалостно напоминая, что вода осталась позади.

На шестой день пути они уже устало горбились в высоких седлах, глаза нездорово блестели, губы потрескались, потому что воду приходилось экономить, ведь они не знали, когда попадется следующий источник.

На седьмой день пути Боженталь выпал из седла и остался лежать, распростершись на песке, и они истратили последнюю воду, чтобы привести его в чувство. После этого падения они уселись в короткой тени дюны и оставались там всю ночь до следующего утра, когда Хоукмун кое–как поднялся на ноги и заявил, что дальше поедет один.

— Один? Это еще зачем? — Граф Брасс тоже встал, и ремни, которыми был стянут медный доспех, заскрипели. — В чем причина, герцог Кёльнский?

— Я разведаю местность, а вы пока отдохнете. Могу поклясться, что Сориандум где–то рядом. Я покружу тут, пока не найду его… ну, или то место, где он стоял. В любом случае, там должен быть источник воды.

— Это не лишено смысла, — согласился граф Брасс. — А если ты устанешь, тогда тебя сменит кто–нибудь из нас, потом следующий. Но ты уверен, что Сориандум близко?

— Да. Я поищу холмы, которые стоят на границе пустыни. Они должны быть где–то неподалеку. Если бы дюны были немного пониже, не сомневаюсь, мы бы уже увидели их.

— Очень хорошо, — сказал граф Брасс. — Мы подождем.

И Хоукмун вскочил на верблюда и ускакал, оставив товарищей отдыхать.

Однако наступил уже полдень, когда он поднялся на двенадцатую по счету дюну и только тогда наконец–то увидел зеленые подножья гор, у которых некогда стоял город Сориандум.

Вот только разрушенного города призрачного народа он не увидел. Хоукмун старательно нанес маршрут на карту и пустился в обратный путь.

Он почти вернулся на место их стоянки, когда снова увидел пирамиду. Какая глупость, что он оставил огненное копье в лагере, не зная, владеют ли его товарищи таким оружием, да и захотят ли притронуться к нему после того, что случилось с Оладаном.

Он слез с верблюда и, как можно осторожнее, пользуясь даже самыми небольшими укрытиями, подкрался ближе. Автоматическим движением вынул из ножен меч.

Теперь ему было слышно, как вещает пирамида. Калан Витальский в очередной раз старался уговорить трех друзей убить его, Хоукмуна, когда он вернется.

— Он враг вам. Что бы я вам ни говорил, я говорил чистую правду о том, что он приведет вас к смерти. Ты вот, Гюйам Д’Аверк, знаешь, что ты сторонник Темной Империи, а Хоукмун заставит тебя пойти против Темной Империи. Аты, Боженталь, ненавидишь насилие, Хоукмун же превратит тебя в человека, способного творить насилие. И ты, граф Брасс, всегда соблюдал нейтралитет, когда дело касалось Темной Империи, а он сбил тебя с толку и вынудил сражаться с той самой силой, которую пока что ты считаешь объединяющей для Европы. И вот, вовлеченные обманом в действия, противоречащие вашим собственным интересам, вы погибнете. Убейте Хоукмуна сейчас, и тогда…

— Ну так убей меня! — Хоукмун поднялся в полный рост, раздраженный речами Калана. — Убей меня сам, Калан. Почему бы нет?

Пирамида по–прежнему висела над головами его друзей, пока Хоукмун смотрел на них с высоты дюны.

— И каким же образом моя смерть сейчас изменит всё, что уже случилось в прошлом, Калан? Либо твоя логика хромает, либо ты так и не сказал нам всего, что должен!

— Кроме того, ты уже начинаешь надоедать, — добавил Гюйам Д’Аверк. Он вынул из ножен изящный меч. — А я ужасно устал и хочу пить, барон Калан. Наверное, попытаю сейчас удачу, поскольку в этой пустыне все равно больше нечем заняться!

И он неожиданно прыгнул вперед и принялся разить клинком, протыкая сталью белую ткань пирамиды.

Калан вскрикнул, словно его ранило.

— Подумай о собственных интересах, Д’Аверк, я полезен тебе!

Д’Аверк засмеялся и снова ткнул мечом в пирамиду.

И Калан снова вскрикнул.

— Предупреждаю тебя, Д’Аверк, если ты не остановишься, я избавлю от тебя этот мир!

— Мне от этого мира никакой пользы. Да и сам он не в восторге от моего присутствия. Думаю, я доберусь до твоего сердца, барон Калан, если еще немного постараюсь.

Он снова ударил мечом.

Калан снова вскрикнул.

Хоукмун закричал:

— Осторожнее, Д’Аверк!

Он побежал, скатываясь с дюны, в надежде схватить огненное копье. Но Д’Аверк беззвучно исчез, когда он был еще только на середине склона.

— Д’Аверк! — В голосе Хоукмуна звучало отчаяние, звучала скорбь. — Д’Аверк!

— Молчи, Хоукмун, — раздался из пирамиды голос Калана. — Слушайте меня, оставшиеся. Убейте его немедленно, иначе вас постигнет судьба Д’Аверка.

— Да не такая уж и ужасная судьба, — улыбнулся граф Брасс.

Хоукмун взялся за огненное копье. Калан явно увидел это сквозь стены пирамиды и потому закричал:

— Какой же ты вандал, Хоукмун! Но все равно ты умрешь.

И пирамида начала бледнеть, после чего исчезла.

Граф Брасс огляделся, и на его бронзовом лице читалась насмешка.

— Лучше бы нам поскорее найти Сориандум, — заметил он, — а то, если продолжать в том же духе, искать его будет некому. Наши ряды стремительно редеют, друг Хоукмун.

Хоукмун глубоко вздохнул.

— Как трудно дважды терять добрых друзей. Тебе не понять, ведь для тебя Оладан и Д’Аверк были такими же чужаками, каким я сам оставался для них. Но для меня–то они старые друзья.

Боженталь положил руку на плечо Хоукмуна.

— Я понимаю, — заверил он. — Тебе всё это дается труднее, чем нам, герцог Дориан. Ведь если нас одолевает недоумение — нас выдернули из нашего времени, то и дело стращают смертью, нас преследует какая–то странная машина, приказывающая убить кого–то, — то ты полон скорби. А горе, как никакое другое переживание, ослабляет человека. Оно лишает тебя силы воли, когда тебе особенно нужна воля.

— Да. — Хоукмун снова вздохнул. Опустил огненное копье. — Что ж, — сказал он, — Сориандум я все же нашел, по крайней мере, те холмы, у которых стоял Сориандум. Наверное, успеем туда до наступления темноты.

— В таком случае поспешим в Сориандум, — предложил граф Брасс. Он стряхнул с лица и усов песок. — Если повезет, теперь несколько дней не увидим барона Калана с его чертовой пирамидой. А за это время мы, вероятно, немного продвинемся в разрешении этой загадки. — Он хлопнул Хоукмуна по спине. — Идем, парень. Садись на верблюда. Никогда не угадаешь — вдруг всё еще закончится хорошо. Может, ты еще снова увидишь наших друзей.

Хоукмун горько улыбнулся.

— У меня такое ощущение, что мне очень повезет, граф Брасс, если я снова увижу жену и детей.

Глава четвертая

Новая стычка со старым врагом

Никакого Сориандума среди зеленых холмов на границе Сиранианской пустыни не оказалось. Впрочем, воду они нашли. Нашли и следы, оставшиеся от города, но сам город пропал. Хоукмун когда–то своими глазами видел, как город исчезает, спасаясь от угрозы Темной Империи. Очевидно, народ Сориандума проявил мудрость, решив, что угроза пока не миновала. Они мудрее его, сардонически подумал Хоукмун. Значит, путешествие сюда в итоге оказалось бесполезным. Оставалась лишь одна призрачная надежда: вдруг та пещера, где много лет назад он нашел кристаллические машины, до сих пор цела. В отчаянии он повел двух товарищей дальше в холмы в нескольких милях от Сориандума.

— Кажется, я напрасно завел вас сюда, друзья мои, — сказал Хоукмун Боженталю и графу Брассу. — Хуже того, я заманил вас несбывшейся надеждой.

— Может быть, и нет, — задумчиво произнес Боженталь. — Вполне возможно, что машины не тронуты и я, поскольку у меня имеется некоторый опыт в подобных делах, сумею применить их.

Граф Брасс двигался впереди отряда, в своем медном доспехе он поднялся до вершины холма, остановился на гребне и посмотрел вниз, в долину.

— Там твоя пещера? — спросил он.

Хоукмун и Боженталь подошли.

— Да, это тот самый утес, — подтвердил Хоукмун.

Утес походил на гигантский меч, рассекший холм пополам. И там, несколько южнее, он видел пирамиду, сложенную из гранитных блоков, вырезанных из холма при создании пещеры, где хранилось оружие. Тут же располагался и вход: узкая расщелина на поверхности утеса. Кажется, туда давно никто не входил. Хоукмун немного воспрянул духом.

Ускоряя шаг, он начал спускаться с холма.

— Идемте же, — позвал он, — будем надеяться, что эти сокровища никто не тронул.

Однако в смятении мыслей и чувств Хоукмун позабыл кое о чем. Он позабыл, что к старинной технике призрачного народа приставлен хранитель. Хранитель, от которого когда–то едва сумел ускользнуть Д’Аверк. Хранитель, с которым невозможно договориться. И Хоукмун пожалел, что они оставили верблюдов пастись под Сориандумом, потому что теперь они лишились возможности быстро сбежать отсюда.

— Что это за звук? — спросил граф Брасс, когда из расселины донесся странный приглушенный вой. — Тебе он знаком, Хоукмун?

— Да, — ответил несчастный Хоукмун. — Я узнаю его. Это завывает механический зверь, машина, которая охраняет пещеру. Я‑то решил, что он уничтожен, а теперь боюсь, как бы он не уничтожил нас.

— У нас при себе мечи, — заметил граф Брасс.

Хоукмун громко захохотал.

— У нас при себе мечи, ну надо же!

— И нас трое, — вставил Боженталь. — Трое хитроумных людей.

— Да.

Вой усилился, когда зверь почуял их.

— Впрочем, одно преимущество у нас имеется, — негромко сказал Хоукмун. — Зверь незрячий. Наш единственный шанс — бежать врассыпную к Сориандуму и нашим верблюдам. Возможно, там нам поможет огненное копье.

— Бежать? — Граф Брасс казался разгневанным. Он вынул палаш и пригладил рыжие усы. — Никогда до сих пор не сражался с механическими врагами. Никуда я не побегу, Хоукмун.

— Тогда умрешь, кажется, уже в третий раз! — выкрикнул Хоукмун в отчаянии. — Слушай меня, граф Брасс! Тебе ведь известно, что я не трус. Если хотим выжить, необходимо добраться до верблюдов раньше, чем зверь настигнет нас. Смотрите!

И тут слепой механический сторож вырвался из расщелины утеса, громадная голова повернулась на звук голосов и ненавистный ему запах.

— Ничего себе! — присвистнул граф Брасс. — Здоровенная тварюга.

Зверь был как минимум в два раза крупнее графа Брасса. По всей спине топорщились острые, как кинжалы, наросты. Металлическая чешуя переливалась всеми цветами радуги, едва не ослепив друзей, когда зверь прыгнул в их сторону. У него имелись короткие передние лапы и длинные задние, заканчивавшиеся металлическими когтями. В целом напоминавший крупную гориллу, он обладал фасеточными глазами, которые разбили ему в предыдущем бою Хоукмун и Оладан. От каждого движения механический сторож клацал. От его металлического голоса сводило челюсти. И запах зверя, который путники чувствовали даже на расстоянии, тоже казался металлическим.

Хоукмун дернул графа Брасса за руку.

— Прошу тебя, граф Брасс, умоляю. Здесь не самое подходящее место для битвы.

Это показалось графу Брассу логичным.

— Верно, — сказал он, — это я сам вижу. Ладно, отступим на равнину. Но он пойдет за нами?

— О, в этом можешь не сомневаться!

А потом они разбежались в разные стороны, стараясь побыстрее добраться до места, где когда–то стоял Сориандум, пока механический сторож решал, за кем из них пускаться в погоню.

Их верблюды почуяли механического зверя, — это было ясно, когда люди, тяжело дыша, подбежали к стреноженным кораблям пустыни. Верблюды дергали веревки, привязанные к вбитым в землю колышкам. Они вскидывали головы, губы и ноздри у них трепетали, глаза закатывались, а копыта нервно топали по голой земле.

Снова прозвучал надрывный вой механического зверя, эхом прокатившийся по окрестным холмам.

Хоукмун передал графу Брассу огненное копье.

— Сомневаюсь, что это чем–то поможет, но стоит попробовать.

Граф Брасс проворчал:

— Я бы предпочел вступить с этой тварью в поединок.

— Не исключено, что придется, — мрачно усмехнулся в ответ Хоукмун.

Подскакивая, ковыляя, опускаясь на четвереньки, могучий металлический зверь перевалил через ближайший холм, замер, как будто снова принюхиваясь, — наверное, он даже слышал биение их сердец.

Боженталь стоял за спинами друзей, поскольку у него не было огненного копья.

— Что–то мне поднадоело расставаться с жизнью, — заметил он с улыбкой. — Неужели в этом и состоит судьба мертвеца? Погибать снова и снова, бесконечно возрождаясь? Не слишком привлекательная концепция.

— Пора! — сказал Хоукмун, нажимая спусковой крючок на копье. В тот же миг граф Брасс активировал свое.

Сгустки рубинового пламени ударили в механического зверя, и он зафырчал. Чешуя у него раскалилась, в некоторых местах добела, но, кажется, пламя не оказало никакого воздействия. Огненных копий он не заметил. Покачав головой, Хоукмун убрал огненное копье, граф Брасс сделал то же самое. Тратить пламя было просто глупо.

— Есть лишь один способ разделаться с этим чудовищем, — заявил граф Брасс.

— И какой же?

— Надо заманить его в яму…

— Но тут нет никаких ям, — заметил Боженталь, нервно поглядывая на зверя, который подходил все ближе.

— Или на утес, — продолжал граф Брасс. — Если бы заставить его спрыгнуть с утеса…

— Утесов поблизости тоже нет, — терпеливо пояснил Боженталь.

— В таком случае мы, вероятно, погибнем, — произнес граф Брасс, пожимая медными плечами. А затем, прежде чем они успели понять его замысел, он выхватил из ножен широкий меч и с яростным боевым кличем ринулся на механического зверя — казалось, металлический человек вызывает на бой металлическое чудовище.

Чудовище взревело. Остановилось и встало на задние лапы, его когти замелькали по сторонам, со свистом рассекая воздух.

Граф Брасс присел, спасаясь от когтей, и ударил в корпус механического стража. Его меч зазвенел о чешую, затем еще раз. Граф Брасс отскочил назад, спасаясь от машущих когтей, и опустил меч на огромное запястье, промелькнувшее мимо.

Хоукмун успел присоединиться к нему и теперь рубил мечом одну из задних лап чудовища. Боженталь, сумевший побороть ненависть к насилию, когда дело коснулось механизма, пытался достать клинком морду зверя, но металлические челюсти сомкнулись на его мече и просто откусили его от рукояти.

— Назад, Боженталь, — крикнул Хоукмун. — Тут ты ничем не поможешь.

Голова зверя повернулась на звук его голоса, когти снова мелькнули, и Хоукмун, увертываясь от них, оступился и упал.

И снова вперед вышел граф Брасс, рыча от гнева почти так же громко, как его противник. И снова клинок зазвенел о чешую. И снова зверь развернулся, выискивая источник раздражения.

Но все трое понемногу уставали. Путешествие через пустыню подточило их силы. А бегство по холмам утомило еще больше. Хоукмун понимал, что они неизбежно погибнут в этой пустыне и никто никогда не узнает, как они приняли смерть.

Он увидел, как граф Брасс, вскрикнув, отлетел вбок на несколько футов, сметенный лапой чудовища. Граф, стесненный тяжелым доспехом, ощущал беспомощность, лежа на голой земле, оглушенный и пока что неспособный подняться.

Металлический зверь почуял слабость противника и двинулся вперед, чтобы растоптать графа Брасса чудовищной лапой.

Хоукмун прокричал что–то невнятное и кинулся к твари, вонзив меч ей в спину. Однако чудовище не замедлило шага. Оно подбиралось все ближе и ближе к тому месту, где лежал граф Брасс.

Хоукмун забежал вперед, чтобы оказаться между зверем и другом. Он ударил мечом по машущим когтям, по груди. Волна боли от каждого удара о металлическую тушу доходила до самых костей.

Однако зверь все равно не желал менять направление движения, невидящие глаза смотрели вперед.

А потом его лапа отшвырнула в сторону и Хоукмуна — он лежал оглушенный, весь в синяках, и с ужасом наблюдал, как граф Брасс силится подняться. Он увидел, как чудовищная механическая нога зависла над головой графа Брасса, увидел, как граф Брасс вскинул руку, как будто защищаясь от грядущего удара. Хоукмуну каким–то образом удалось встать на ноги, он рванулся вперед, сознавая, что уже слишком поздно, чтобы спасти графа, даже если он доберется до механического зверя. Когда он побежал, побежал и Боженталь, Боженталь, у которого не было оружия, кроме обломка меча, подскочил к зверю, словно уверенный, что справится с ним голыми руками.

И Хоукмун подумал: «Я снова привел друзей на смерть. Калан сказал им правду. Кажется, я их злой рок».

Глава пятая

Другая Лондра

А в следующий миг металлический зверь замер.

И заскулил почти жалобно.

Граф Брасс был не из тех, кто упускает подобную возможность. Он мигом выкатился из–под громадной лапы. Ему по–прежнему не хватало сил, чтобы встать на ноги, но он начал отползать, не выпуская из руки меч.

Боженталь с Хоукмуном притормозили, недоумевая, что же заставило зверя остановиться.

Механический зверь съежился. Его скулеж сделался заискивающим, робким. Он склонил голову набок, словно прислушиваясь к какому–то голосу, который никто из людей не слышал.

Граф Брасс наконец поднялся на ноги и устало готовился отразить очередное нападение зверя.

А зверь неожиданно упал с ужасным грохотом, от которого задрожала земля, и ярко светившиеся чешуйки вдруг потускнели, словно в один миг проржавев. Он больше не двигался.

— Что это? — В зычном голосе графа Брасса звучало недоумение. — Неужели мы его доконали?

Хоукмун засмеялся, заметив, как призрачные контуры вырисовываются на фоне ясного, безоблачного неба.

— Кто–то точно его доконал, — сказал он.

Боженталь ахнул, потому что тоже заметил какие–то силуэты.

— Что это? Призрак города?

— Почти.

Граф Брасс буркнул что–то. Потом фыркнул и поднял меч.

— Эта новая угроза нравится мне не больше.

— Это вовсе не угроза, во всяком случае, для нас, — сказал Хоукмун. — Сориандум возвращается.

Они видели, как понемногу очертания города делаются всё плотнее, и в итоге он весь возник посреди пустыни. Старинный город. Разрушенный город.

Граф Брасс ругнулся и пригладил усы: судя по его позе, он был готов к атаке.

— Убери меч в ножны, граф Брасс, — посоветовал Хоукмун. — Это тот Сориандум, который мы искали. Призрачный народ, древние бессмертные, о которых я рассказывал вам, пришли, чтобы нас спасти. Это чудесный Сориандум. Посмотрите!

И Сориандум был чудесен, хотя и лежал в руинах. Его поросшие мхом стены, фонтаны, высокие разрушенные башни, цветущие сады, оранжевые и пурпурные, растрескавшиеся мраморные мостовые, колонны из обсидиана и гранита — всё выглядело прекрасно. И над городом висело умиротворение, даже птицы, гнездившиеся в разрушенных временем домах, не волновались, даже пыль летала по пустынным улицам как–то неторопливо.

— Вот он, Сориандум, — повторил Хоукмун почти шепотом.

Они стояли на площади рядом с неподвижным зверем из металла.

Граф Брасс встрепенулся первым, он пересек поросшую травой мостовую и потрогал колонну.

— Вроде твердая, — проворчал он. — Как такое возможно?

— Я всегда отрицал основанные на ощущениях утверждения тех, кто верит в сверхъестественное, — сказал Боженталь. — Но теперь я невольно задаюсь вопросом…

— Сориандум вернула сюда наука, — заявил Хоукмун. — И наука унесла его прочь. Я знаю. Я лично привез тогда машину, которая требовалась призрачному народу, потому что сами они не могли покидать город. Некогда они были такими же, как мы, но за многие века, в ходе процессов, которых я не понимаю, избавились от телесной формы и превратились в сгустки чистого разума. Они могут при желании принимать физическую форму, и они обладают силой, которая превосходит силу большинства смертных. Они мирные люди и красивые, как и их город.

— Ты нам льстишь, дружище, — произнес голос из воздуха.

— Райнал? — спросил Хоукмун, узнав голос. — Это ты?

— Я. Но кто твои спутники? Наши инструменты странно на них реагируют. Именно по этой причине мы не хотели показывать ни себя, ни город, на тот случай, если они каким–то обманом заставили тебя привести их в Сориандум, замышляя против города что–то недоброе.

— Они мои добрые друзья, — сказал Хоукмун, — просто они не из этого времени. Наверное, из–за этого ваши инструменты барахлят, Райнал?

— Возможно. Что ж, я верю тебе, Хоукмун, потому что у меня есть все основания. Ты желанный гость в Сориандуме, ведь благодаря тебе мы живы до сих пор.

— И благодаря вам жив я. — Хоукмун улыбнулся. — А где ты, Райнал?

Внезапно Райнал возник рядом с ними, высокий и бесплотный. Его тело, молочно–белое и непрозрачное, было лишено одежды и украшений. Лицо худощавое, а глаза как будто слепые — такие же невидящие, как у механического зверя, — но они смотрели прямо на Хоукмуна.

— Призраки городов, призраки людей. — Граф Брасс убрал в ножны меч. — И всё же, если ты спас нас от этой штуковины, — он указал на мертвого механического зверя, — я должен тебя поблагодарить. — Он вспомнил о хороших манерах и поклонился. — Прими мою нижайшую благодарность, сэр Призрак.

— Я сожалею, что наш зверь доставил вам столько хлопот, — отозвался Райнал из Сориандума. — Мы построили его много веков назад, чтобы он оберегал наши сокровища. Мы бы уничтожили его, если бы не боялись, что народ Темной Империи вернется, чтобы забрать наши машины и использовать их во зло. Кроме того, мы и не могли ничего сделать, пока он сам не пришел в город, ведь, как ты уже знаешь, Дориан Хоукмун, теперь у нас нет силы за пределами Сориандума. Наше существование целиком и полностью связано с существованием города. Однако, когда зверь оказался здесь, приказать ему умереть было легче легкого.

— Как хорошо, герцог Дориан, что ты посоветовал нам бежать сюда, — с чувством произнес Боженталь. — Иначе мы бы все втроем были уже мертвы.

— А где еще один твой друг? — спросил Райнал. — Тот, с которым ты впервые приходил в Сориандум.

— Оладан погиб уже дважды, — скорбно произнес Хоукмун.

— Дважды?

— Именно, да и остальные мои друзья близки к тому, чтобы погибнуть во второй раз.

— Ты меня заинтриговал, — сказал Райнал. — Идемте, найдем, чем вам подкрепиться, пока вы растолкуете все эти загадки мне и тем немногим моим сородичам, которые еще здесь.

Райнал повел трех товарищей по разрушенным улицам Сориандума к трехэтажному дому, у которого не было входа на уровне земли. Хоукмун уже бывал в этом доме. Хотя внешне он никак не отличался от других строений Сориандума, именно сюда приходили призрачные люди, если им требовалось материализоваться.

Наверху появились еще два призрака, спустились к Хоукмуну, графу Брассу и Боженталю, без малейших усилий подхватили их и подняли на второй этаж, к широкому окну, служившему входом в дом.

В пустой, чистой комнате для них была приготовлена пища, хотя народ Райнала не нуждался в еде. И еда оказалась вкусной, пусть и непривычной. Граф Брасс набросился на угощение с жадностью и почти не говорил, только слушал, как Хоукмун рассказывает Райналу, почему они решили просить о помощи призрачный народ Сориандума.

И когда Хоукмун завершил рассказ, граф Брасс всё еще ел, к безмолвному изумлению Боженталя. Сам Боженталь больше интересовался Сориандумом и его обитателями, его историей и наукой, и Райнал многое ему объяснил, пока сам слушал Хоукмуна. Например, он рассказал Боженталю, что во время Трагического Тысячелетия большинство крупных городов и наций тратили силы на то, чтобы производить всё больше и больше мощных вооружений. А вот Сориандум сумел сохранить нейтралитет благодаря удаленному местоположению. И город занимался изучением природы пространства, материи и времени. Потому–то и пережил Трагическое Тысячелетие и сохранил все накопленные знания, тогда как знания остальных терялись, сменяясь предрассудками, — самое обычное дело в подобной ситуации.

— Вот поэтому мы и просим вас о помощи, — заключил Хоукмун. — Мы хотим выяснить, каким образом спасся барон Калан и куда он бежал. Нам необходимо узнать, как он умудряется манипулировать временем, как перенес графа Брасса и Боженталя — остальных я тоже упоминал — из одной эпохи в другую, при этом не вызвав парадокса как минимум у нас в головах.

— Это как раз наименьшая из проблем, — сказал Райнал. — Этот Калан, судя по всему, обладает величайшей силой. Уж не он ли уничтожил вашу машину с кристаллом, ту, которую мы отдали тебе, чтобы ты перенес свой замок и город через время и пространство?

— Нет, насколько я понимаю, то был Тарагорм, — отвечал Хоукмун Райналу. — Однако Калан такой же умный, как и мастер из Дворца Времени. Впрочем, я подозреваю, что он сам не до конца понимает природу своей силы. Он не отваживается испытать ее на полную мощность. Кроме того, он, кажется, уверен, что моя смерть сейчас каким–то образом может изменить прошлое. Разве это возможно?

Райнал задумался.

— Не исключено, — сказал он. — Этот барон Калан, должно быть, все–таки плохо понимает время. Конечно, объективно говоря, не существует такой реальности, как прошлое, настоящее или будущее. При этом план барона Калана кажется необоснованно сложным. Если он может до такой степени манипулировать временем, почему бы ему просто не попытаться убить тебя до того — субъективно говоря, — как ты станешь служить Рунному посоху?

— А это изменило бы весь ход событий, приведших к падению Темной Империи?

— В этом и заключается один из парадоксов. События — это события. Они происходят. Они — правда. Однако правда различна в разных измерениях. Вполне вероятно, что на Земле существует некое измерение, похожее на ваше, где сходные события еще только собираются произойти… — Райнал улыбнулся. Граф Брасс хмурил загорелый докрасна лоб, приглаживал усы и покачивал головой, словно считал Райнала сумасшедшим. — У тебя иное предположение, граф Брасс?

— Мне интересна политика, — сказал граф Брасс. — Более абстрактные области философии никогда меня не занимали. Мой разум не привык следить за ходом подобных рассуждений.

Хоукмун засмеялся.

— Мой тоже. Похоже, только Боженталь понимает, о чем толкует Райнал.

— Кое–что, — признался Боженталь. — Только кое–что. Ты считаешь, что Калан может находиться в каком–то ином измерении Земли, где, скажем, существует граф Брасс, не совсем похожий на того графа Брасса, который сидит сейчас рядом со мной?

— Что? — возмутился граф Брасс. — У меня имеется двойник?

Хоукмун снова засмеялся. Однако лицо Боженталя было серьезно, когда он отвечал:

— Не совсем так, граф Брасс. Насколько я понимаю, в этом мире ты и сам двойник, да и я тоже, если на то пошло. Мне кажется, это не наш мир, и прошлое, которое мы помним, отличается некоторыми деталями от того прошлого, какое помнит друг Хоукмун. Мы здесь незваные гости, хотя это и не наша вина. Нас притащили сюда, чтобы мы убили герцога Дориана. Однако, если отбросить в сторону соображения некой извращенной мести, почему бы барону Калану не убить герцога Дориана собственноручно? Зачем ему использовать нас?

— Из–за последствий, если верна твоя теория, — вставил Райнал. — Его действия могут противоречить неким иным действиям, что не в его интересах. Если он убьет Хоукмуна, что–нибудь случится с ним самим, цепочка событий сложится иначе и станет сильно отличаться от той цепочки событий, которая сложится, если его убьет кто–то из вас.

— Однако должен же он был допускать возможность, что нас не удастся обмануть и заставить убить Хоукмуна.

— Вряд ли, — сказал Рейнал. — Мне кажется, барон Калан искаженно воспринимает действительность. Именно по этой причине он и упорствует, уговаривая вас убить Хоукмуна, хотя совершенно очевидно, что вы заподозрили неладное. Должно быть, он выстроил какой–то план, основанный на ожидаемой гибели Хоукмуна в Камарге. Потому–то всё больше и больше впадает в истерику. Несомненно, у него зреют еще какие–то планы, и он видит угрозу своим замыслам, поскольку Хоукмун по–прежнему жив. Это еще одна причина, по которой он уничтожил тех из вас, кто открыто напал на него. У него имеется какое–то уязвимое место. И было бы очень хорошо выяснить, где именно он уязвим.

Хоукмун пожал плечами.

— Каковы наши шансы выяснить это, когда мы даже не знаем, где именно скрывается барон Калан?

— Вероятно, его можно разыскать, — задумчиво протянул Райнал. — Существуют некоторые приборы, изобретенные нами в тот период, когда мы только учились перемещать наш город через измерения, чувствительные аппараты, которые способны прощупывать многочисленные слои мультивселенной. Только надо их подготовить. Мы использовали всего один щуп, чтобы наблюдать за этим участком нашей собственной Земли, пока сами мы были скрыты в других измерениях. Но привести в действие другие приборы можно довольно быстро. Это поможет вам?

— Поможет, — заверил Хоукмун.

— Означает ли это, что у нас появится шанс добраться до Калана? — пробурчал граф Брасс.

Боженталь положил руку на плечо человека, который спустя много лет станет его ближайшим другом.

— Ты слишком порывистый, граф. Приборы Райнала могут лишь видеть через измерения. Но я уверен, что путешествовать через них — совсем иное дело.

Райнал склонил голову с узким лицом.

— Это верно. Тем не менее посмотрим, сумеем ли мы обнаружить барона Калана из Темной Империи. Довольно велика вероятность, что у нас ничего не получится, ведь на одной только Земле измерений бесконечное множество.

Весь следующий день, пока Райнал и его соплеменники работали со своими машинами, Хоукмун, Боженталь и граф Брасс отсыпались, восстанавливая силы, растраченные за время пути до Сориандума и в сражении с металлическим зверем.

Затем, уже вечером, Райнал вплыл в окно, и лучи закатного солнца подсветили его молочно–белый силуэт.

— Они настроены, наши приборы, — сообщил он. — Готовы пойти со мной? Мы как раз начинаем прощупывать измерения.

Граф Брасс вскочил на ноги.

— Да, мы идем.

Два товарища Рейнала вплыли в комнату, втроем они подхватили гостей могучими руками, подняли через окно на следующий этаж, где стоял ряд машин, непохожих ни на одну из виденных ими раньше. Как и та кристаллическая машина, перенесшая в другое измерение замок Брасс, они больше походили на драгоценные камни, чем на приборы, некоторые из этих драгоценностей были в человеческий рост. Над каждым из приборов парил представитель призрачного народа, оперируя драгоценными камнями поменьше, чем–то смахивавшими на ту маленькую пирамидку, которую Хоукмун успел разглядеть в руках барона Калана.

Тысячи картинок мелькали на экранах, пока щупы пронизывали измерения мультивселенной, являя им странные, чуждые виды, многие из которых мало походили на то, что видел Хоукмун на родной Земле.

Затем, спустя час, Хоукмун воскликнул:

— Вот он! Звериная маска! Я видел.

Оператор машины коснулся нескольких кристаллов, стараясь зафиксировать изображение, так стремительно промелькнувшее на экране. Но оно ускользнуло.

И снова щупы начали пролистывать измерения. Еще дважды Хоукмуну казалось, что он видит доказательства присутствия где–то рядом Калана, но оба раза они снова теряли изображение.

Но затем наконец им повезло, они увидели белую светящуюся пирамиду, и то была безошибочно узнающаяся пирамида, в которой путешествовал барон Калан.

Чувствительные датчики уловили особенно четкий сигнал, поскольку пирамида как раз сама завершала путешествие по измерениям, возвращаясь, как понадеялся Хоукмун, к себе домой.

— Теперь мы с легкостью за ней проследим. Смотрите.

Хоукмун, граф Брасс и Боженталь столпились вокруг экрана, который показывал движение молочно–белой пирамиды, пока она наконец не остановилась и не начала делаться прозрачной, являя взглядам злобную физиономию барона Калана Витальского. Не подозревая, что за ним следят те, кого он мечтает стереть с лица земли, Калан вылез из пирамиды, шагнув в большую, темную, неприбранную комнату, которая, вероятно, копировала его старую лабораторию в Лондре. Он хмурился, пролистывая сделанные заметки. Рядом с ним появился кто–то еще, заговорил, однако трое друзей не слышали слов. Человек был одет по традиции старой Темной Империи: огромная, громоздкая маска на голове, полностью скрывающая лицо. Изготовленная из металла, разноцветная маска очертаниями напоминала голову шипящей змеи.

Хоукмун узнал маску ордена Змеи, ордена, в который входили все ученые чародеи прежней Гранбретани. Пока они смотрели, человек протянул другую такую же маску Калану, который торопливо надел ее, ведь гранбретанцу его ранга невыносима была сама мысль, что его увидят с открытым лицом.

Маска Калана тоже была в форме змеиной головы, только украшена пышнее, чем у его слуги.

Хоукмун потер щеку, соображая, что в этой сцене кажется ему неправильным. Он жалел, что с ними нет Д’Аверка, так хорошо знакомого с жизнью Темной Империи, — будь Д’Аверк рядом, он сразу сказал бы, что здесь не так.

А потом Хоукмуна осенило, что эти маски сработаны грубее тех, которые он видел в Лондре, — тогда даже слуги низшего ранга носили маски получше. Отделка этих масок, рисунок на них были совсем иного качества. Но почему так?

Теперь приборы следовали за Каланом прочь из лаборатории, по извилистым переходам, очень похожим на те, что некогда соединяли здания в Лондре. На первый взгляд это место вполне могло быть Лондрой. Однако и переходы несколько отличались от прежних. Камни были плохо обработаны, фрески и барельефы сделаны неумелыми художниками. Подобного просто не допустили бы в прежней Лондре, ведь, несмотря на все извращения, лорды Темной Империи требовали от всех ремесленников высшего уровня мастерства, вплоть до прорисовки самых мелких деталей.

Здесь же деталей не было вовсе. В целом всё это напоминало плохую копию картины.

Изображение на экране замигало, когда Калан вошел в другую комнату, где тоже были люди в масках. Эта комната тоже казалась знакомой, только грубее и проще, как и предыдущие помещения.

Граф Брасс едва не дымился от гнева.

— Когда мы туда отправимся? Вот он, наш враг. Давайте же возьмем и разделаемся с ним!

— Не так–то просто путешествовать через измерения, — мягко заметил Райнал. — Более того, мы пока еще не отследили точно, где находится то место, которое мы сейчас видим.

Хоукмун улыбнулся графу Брассу.

— Наберись терпения, сэр.

Этот граф Брасс оказался более порывистым, чем тот, которого знал Хоукмун. Несомненно, причина заключалась в том, что этот был лет на двадцать моложе. Или же, как предположил Райнал, он являлся не совсем тем человеком, а всего лишь очень похожим на него человеком из другого измерения. И все–таки, решил Хоукмун, хорошо, что этот граф Брасс с ним, откуда бы он ни явился.

— Наши приборы дают сбой, — сообщил один из призрачных операторов у экрана. — Это измерение, должно быть, отделено от нас множеством слоев.

Райнал кивнул.

— Да, множеством. Наверное, даже наши древние предки, любившие рисковать, не забирались туда. Будет очень трудно отыскать вход.

— Калан ведь нашел, — заметил Хоукмун.

Райнал слабо улыбнулся.

— Случайно или же намеренно, друг Хоукмун?

— Наверняка намеренно, разве нет? Откуда бы ему взять какую–то другую Лондру?

— Можно построить новые города, — подсказал Райнал.

— Ага, — подхватил Боженталь. — И новые реальности тоже.

Глава шестая

Еще одна жертва

Три гостя в тревоге ждали, пока Райнал с соотечественниками обсуждал возможность путешествия до того измерения, в котором скрывался барон Калан Витальский.

— Поскольку в реальной Лондре существует новый культ, я бы предположил, что Калан тайно навещает единомышленников. Это объясняет слухи о том, что кое–кто из лордов Темной Империи до сих пор живет в Лондре, — размышлял Хоукмун. — Наш единственный шанс — отправиться в Лондру и отыскать Калана, когда он явится туда в очередной раз. Вот только есть ли у нас время?

Граф Брасс покачал головой.

— Этот Калан из кожи вон лезет, чтобы осуществить свои задумки. С чего бы ему так впадать в истерику, когда он может играть в свое удовольствие со всеми измерениями и самим временем, — вот чего я не понимаю. При этом, хотя он, как можно предположить, способен манипулировать нами по своему усмотрению, он почему–то не делает этого. Вопрос, чем же мы так важны для него?

Хоукмун пожал плечами.

— Может быть, не так уж важны. Он не первый лорд Темной Империи, который из–за жажды мести забывает даже собственные интересы. — И он рассказал им историю барона Мелиадуса.

Боженталь между тем расхаживал между кристаллическими приборами, пытаясь понять принцип их действия, но потерпел полное поражение. Теперь все приборы отключились, потому что призрачный народ собрался в другой части здания, деловито обсуждая создание машины, способной перемещать через измерения. Они хотели приспособить для этого кристаллический двигатель, перемещавший их город, но при этом требовалось сохранить оригинальный двигатель у себя на случай новой угрозы.

— Что ж, — признал Боженталь, почесав голову, — я ничего не понимаю в этих штуковинах. Всё, что я могу сказать наверняка, — они работают!

Граф Брасс громыхнул доспехом. Он подошел к окну и выглянул в прохладную ночь.

— Что–то меня раздражает сидение в четырех стенах, — заметил он. — Мне пошел бы на пользу свежий воздух. А чем займетесь вы двое?

Хоукмун покачал головой.

— Мне бы поспать.

— Я пойду с тобой, — сказал Боженталь графу Брассу. — Только как нам выйти?

— Позовите Райнала, — посоветовал Хоукмун. — Он услышит.

Они так и сделали, хотя им было несколько неловко, когда призрачные люди, такие хрупкие с виду, протаскивали их в окно и спускали на землю. Хоукмун устроился в углу комнаты и заснул.

Однако его терзали странные, тревожные сны, в которых друзья становились врагами, враги превращались в друзей, живые делались мертвыми, мертвецы оживали, а некоторые живущие, как оказалось, и вовсе еще не родились, в итоге он проснулся весь в поту и увидел стоявшего над ним Райнала.

— Машина готова, — сообщил призрак. — Только, боюсь, она далека от совершенства. Она умеет лишь преследовать вашу пирамиду. Как только пирамида снова материализуется в этом мире, наша сфера начнет следовать за ней, куда бы та ни направилась, — управлять сферой невозможно, она способна только двигаться вслед за пирамидой. Поэтому постоянно будет существовать немалая опасность, что вы застрянете в каком–нибудь другом измерении.

— Что ж, я готов пойти на такой риск, — сказал Хоукмун. — Это все равно лучше, чем те кошмары, которые терзают меня сейчас: и наяву, и во сне. А где граф Брасс с Боженталем?

— Где–то неподалеку, бродят по улицам Сориандума. Сказать им, что ты хочешь их видеть?

— Скажи, — попросил Хоукмун, протирая заспанные глаза. — Нам бы лучше поскорее составить план. У меня предчувствие, что мы уже скоро снова увидим Калана. — Он потянулся и зевнул. На самом деле сон нисколько его не освежил. Наоборот, он, кажется, устал еще сильнее. И поэтому он передумал. — Нет, наверное, мне лучше сказать им самому. Может быть, ночной воздух взбодрит меня.

— Как скажешь. Я тебя спущу. — Райнал подплыл к Хоукмуну.

Когда Райнал начал поднимать его к окну, Хоукмун спросил:

— А где машина, о которой ты говорил?

— Сфера для путешествия через измерения? Внизу, в лаборатории. Хочешь увидеть ее прямо сейчас?

— Думаю, так будет правильно. У меня такое ощущение, что Калан может появиться в любой момент.

— Хорошо. Я скоро доставлю машину. Управление очень простое, на самом деле это даже и не управление, поскольку задача машины в том, чтобы она слепо следовала за другой машиной. И всё же мне понятно твое нетерпеливое желание увидеть ее. Пока что пойди разыщи друзей.

Призрачный человек, практически невидимый на залитой лунным светом улице, отплыл прочь, предоставив Хоукмуну самостоятельно искать Боженталя и графа Брасса.

Он шел по заросшим травой улицам между руинами зданий, залитыми лунным светом, и наслаждался ночным покоем, ощущая, как в голове начинает проясняться. Воздух был сладкий и прохладный.

Спустя какое–то время он услышал голоса впереди и уже хотел позвать друзей, но тут понял, что слышит не два голоса, а три. Он бесшумно побежал на звук разговора, держась в тени, пока не остановился под прикрытием полуразрушенной колоннады, откуда открывался вид на небольшую площадь, где стояли граф Брасс и Боженталь. Граф Брасс замер неподвижно, как будто завороженный, а Боженталь спорил с человеком, сидевшим со скрещенными ногами прямо в воздухе у него над головой, причем контур пирамиды лишь слабенько светился, как будто Калан сознательно не хотел привлекать к себе излишнее внимание. Калан сердито сверкал глазами на Боженталя.

— Да что ты понимаешь в подобных делах? — вопрошал барон Калан. — Ха, да ты сам–то едва реален!

— Это вполне вероятно. Но я подозреваю, что твоя собственная реальность тоже под угрозой, разве не так? Почему ты не можешь убить Хоукмуна сам? Боишься отдачи, да? Ты просчитал возможные последствия от подобного действия? И они не очень–то тебе понравились?

— Умолкни, марионетка! — завопил барон Калан. — Иначе и ты тоже отправишься в забвение. Я же предлагаю тебе настоящую жизнь, если ты уничтожишь Хоукмуна или если ты убедишь графа Брасса сделать это!

— Почему бы тебе не отправить графа Брасса в забвение прямо сейчас, он ведь напал на тебя? Или тебе необходимо, чтобы Хоукмуна убил кто–то из нас, а теперь нас осталось всего двое, способных выполнить эту работу?

— Я же приказал тебе молчать! — рявкнул Калан. — Ты просто обязан работать на Темную Империю, сэр Боженталь. Нечего растрачивать такой интеллект на дикарей.

Боженталь улыбнулся.

— Дикарей? Я слышал, как Темная Империя в моем будущем будет расправляться с врагами. Ты неверно подбираешь слова, барон Калан.

— Я тебя предупредил, — зловеще проговорил Калан. — Ты слишком далеко зашел. Я по–прежнему лорд Гранбретани. И я не потерплю такой фамильярности!

— Недостаток терпения однажды уже способствовал твоему падению или поспособствует в будущем. Мы начинаем понимать, что ты пытаешься сделать в твоей имитации Лондры…

— Вам известно? — Калан выглядел почти испуганным. Он поджал губы и свел брови. — Вам известно, да? Кажется, мы совершили ошибку, выставив на доску такую проницательную пешку, сэр Боженталь.

— Наверное, так и есть.

Калан принялся тыкать в маленькую пирамидку, которую сжимал в руке.

— И будет мудро пожертвовать этой пешкой прямо сейчас, — пробормотал он.

Боженталь, кажется, понял, что задумал Калан. Он отступил назад.

— Действительно ли это мудро? Или ты манипулируешь силами, природу которых и сам с трудом понимаешь?

— Не исключено. — Барон Калан хихикнул. — Но ведь для тебя–то это слабое утешение, а?

Боженталь побледнел.

Хоукмун шагнул вперед, гадая, почему же граф Брасс так и стоит, окаменев, и явно не сознает, что творится рядом с ним. Но в следующий миг он ощутил легкое прикосновение к плечу, вздрогнул, обернулся, потянувшись к оружию. Однако это оказался почти невидимый призрак Райнала. Остановившись перед ним, Райнал прошептал:

— Сфера готова. Вот твой шанс последовать за пирамидой.

— Но Боженталь в опасности… — прошептал в ответ Хоукмун. — Я должен как–то спасти его.

— Тебе не удастся его спасти. Он вряд ли сильно пострадает, в его памяти сохранятся лишь смутные воспоминания об этих событиях — так человек вспоминает ускользающий от него сон.

— Но он же мой друг…

— Ты поможешь ему лучше, если найдешь способ раз и навсегда остановить Калана, — заметил Райнал. Несколько его соотечественников уже плыли по улице в их сторону. Они несли с собой большой шар, светившийся желтым светом. — После исчезновения пирамиды будет всего несколько секунд, когда ты сможешь отправиться следом.

— Но как же граф Брасс… Калан загипнотизировал его.

— Когда Калан исчезнет, его сила тоже исчезнет.

Боженталь между тем торопливо говорил:

— Почему ты так боишься моих знаний, барон Калан? Ты ведь силен. А я слаб. Это же ты манипулируешь мною!

— Чем больше ты знаешь, тем менее предсказуем, — пояснил Калан. — Это же так просто, сэр Боженталь. Прощай!

Боженталь закричал, крутанулся на месте, словно стараясь убежать. И он побежал, но на бегу силуэт его становился всё прозрачнее и прозрачнее, пока не исчез вовсе.

Хоукмун услышал, как хохочет барон Калан. Такой знакомый смех. Смех, который он давно уже успел возненавидеть. И лишь рука Райнала на плече удержала Хоукмуна, иначе он набросился бы на Калана, который, всё еще не подозревая, что за ним наблюдают, заговорил теперь с графом Брассом:

— Граф Брасс, ты многое приобретешь, послужив моим целям, и не получишь ничего, если откажешься. И почему этот Хоукмун прилипчив, словно зараза? Я был уверен, что можно просто уничтожить его, однако в каждой исследованной мною вероятности он возникает снова и снова. Он вечный, как мне кажется иногда, может, даже бессмертный. И только если его убьет другой герой, другой избранный этим проклятым Рунным посохом, события будут развиваться в нужном мне русле. Поэтому уничтожь его, граф Брасс. Верни жизнь себе и мне заодно!

Граф Брасс шевельнул головой. Заморгал. Огляделся по сторонам, словно не видел ни пирамиды, ни ее пассажира.

Пирамида начала наливаться молочной белизной. Белизна засияла ослепительно ярко. Граф Брасс чертыхнулся и поднял руку, чтобы защитить глаза.

А потом сияние померкло, и в ночном воздухе остался только тусклый контур пирамиды.

— Живо, — скомандовал Райнал. — В сферу!

Когда Хоукмун миновал портал, больше похожий на тонкую занавеску, мгновенно сомкнувшуюся у него за спиной, он увидел, как Райнал подплыл к графу Брассу, подхватил его и зашвырнул в сферу вслед за Хоукмуном, так что граф, все еще сжимавший в руке меч, распластался на полу.

— Сапфир, — торопливо проговорил Райнал. — Коснись сапфира. Это всё, что от тебя требуется. Желаю тебе, успеха в другой Лондре, Дориан Хоукмун!

Хоукмун протянул руку и коснулся сапфира, висевшего в воздухе перед ним.

И сфера в ту же секунду начала вращаться вокруг них, хотя и он сам, и граф Брасс остались неподвижны. Теперь они погрузились в непроницаемую темноту, но сквозь стены шара они видели впереди белую пирамиду.

Неожиданно засияло солнце, и перед ними возникли зеленые скалы. Впрочем, они исчезли так же стремительно, как и появились. Быстро промелькнуло еще несколько картин.

Мегалиты из света, озёра из кипящего металла, города из стекла и стали, поля сражений, на которых бились многие тысячи, леса, сквозь которые брели призрачные великаны, замороженные моря. И всё время пирамида маячила перед ними, как будто переходя с одного плана Земли на другой, минуя миры, казавшиеся совершенно чуждыми, и миры, казавшиеся точными копиями мира Хоукмуна.

Однажды Хоукмуну уже довелось путешествовать по измерениям. Однако тогда он бежал от опасности. Теперь же он сам стремился ей навстречу.

Граф Брасс начал подавать признаки жизни.

— Что там было? Я помню, как пытался напасть на барона Калана, решив, что хотя бы смогу уничтожить его, прежде чем вернусь в небытие. А в следующий миг я уже в этом… этой повозке. Где же Боженталь?

— Боженталь начал понимать суть замысла Калана, — мрачно пояснил Хоукмун, не сводя глаз с пирамиды впереди. — И потому Калан отправил его обратно, откуда бы он ни пришел. Но Калан еще и проговорился. Он сказал, что меня по ряду причин должен убить кто–то из друзей, другой слуга Рунного посоха. И тогда, сказал он, моему товарищу будет гарантирована жизнь.

Граф Брасс пожал плечами.

— Для меня это по–прежнему какая–то нелепица, порожденная извращенным умом. Какая разница, кто тебя убьет?

— Вот что я скажу, граф Брасс, — рассудительно начал Хоукмун. — Я часто повторял, что отдал бы что угодно, лишь бы ты не пал тогда на поле боя под Лондрой. Я даже пожертвовал бы жизнью. Поэтому, если когда–нибудь придет такое время, что тебе потребуется всё, обещанное мною, ты всегда сможешь меня убить.

Граф Брасс засмеялся.

— Если ты захочешь умереть, Дориан Хоукмун, то наверняка сможешь подыскать себе какого–нибудь хладнокровного убийцу в Лондре или куда мы там сейчас направляемся. — Он убрал в ножны сверкающий медной рукоятью палаш. — А я поберегу силы для встречи с бароном Каланом и его прислужниками!

— Если только они уже не подготовились к встрече, — сказал Хоукмун, пока перед ними всё быстрее и быстрее сменялись картины разных реальностей. У него закружилась голова, и он закрыл глаза. — Путешествие сквозь бесконечность, кажется, длится уже бесконечно! Когда–то я проклинал Рунный посох за то, что он вмешивается в мои дела, а теперь мне бы очень хотелось, чтобы здесь появился Орланд Фанк и дал дельный совет. Однако уже совершенно ясно, что Рунный посох не имеет к происходящему ныне никакого отношения.

— Ну и ладно, — проворчал граф Брасс. — На мой вкус, в этом деле и без того избыток магии и науки! Я буду счастлив, когда это закончится, даже если это будет означать и мой конец!

Хоукмун закивал. Он вспоминал Иссельду и детей, Манфреда и Ярмилу. Он вспоминал мирное существование в Камарге — с каким наслаждением он наблюдал, как возрождается жизнь на болотах, как зреет урожай! И он горько сожалел, что позволил заманить себя в ловушку, очевидно расставленную для него бароном Каланом, который отправил графа Брасса в иное время, чтобы смущать жителей Камарга.

И тут его кольнула еще одна мысль. А вдруг всё это — ловушка?

Может быть, на самом деле барон Калан хотел, чтобы они последовали за ним? Вдруг прямо сейчас их заманивают навстречу гибели?

Часть третья

Мечты старые и новые

Глава первая

Недостроенный мир

Граф Брасс, неудобно лежавший у закругленной стены сферы, застонал и перевернулся, громыхнув медным доспехом. Он всмотрелся сквозь мутно–желтую стенку, наблюдая, как снаружи мелькают ландшафты, сменяясь ежесекундно. Пирамида по–прежнему маячила впереди. Время от времени внутри просматривался силуэт барона Калана. И поверхность его транспортного средства начинала сиять знакомой ослепительной белизной.

— Фу, глаза болят! — буркнул граф Брасс. — Устали от такого количества разнообразных видов. А голова болит, когда я пытаюсь понять, что именно с нами происходит. Если мне придется когда–нибудь рассказывать об этом приключении, после такого мне верить перестанут!

А в следующий миг Хоукмун сделал знак, чтобы он молчал, потому что картины снаружи стали сменяться гораздо медленнее, пока наконец вовсе не прекратили мелькать. Они зависли в темноте. За стенами сферы они видели только белую пирамиду.

Откуда–то хлынул свет.

Хоукмун узнал лабораторию барона Калана. Он действовал быстро и интуитивно.

— Скорее, граф Брасс, мы должны выйти из шара.

Они вывалились из портала, похожего на занавеску, на грязные каменные плиты пола. Им повезло: они оказались у дальней стены лаборатории, скрытые несколькими большими, безумного вида машинами.

Хоукмун увидел, как сфера дрогнула и исчезла. Теперь бежать из этого измерения можно было только в пирамиде Калана. Знакомые запахи и звуки нахлынули на Хоукмуна. Он вспомнил, как впервые оказался в лабораториях Калана в качестве пленника барона Мелиадуса и ему в голову вживили Черный Камень. Странный озноб пробрал его до костей. Кажется, их прибытие осталось незамеченным, поскольку всё внимание слуг Калана, скрытых змеиными масками, сосредоточилось на пирамиде: они держали наготове маску Калана, чтобы подать ему, как только он выйдет. Пирамида медленно опустилась на пол, и Калан вышел, молча принял маску и сразу надел. В его движениях сквозила какая–то поспешность. Он что–то сказал слугам, и они последовали за ним, когда он вышел из лаборатории.

Хоукмун и граф Брасс осторожно выдвинулись из–за машин. Оба держали наготове обнаженные мечи.

Удостоверившись, что в лаборатории действительно никого, они стали решать, как им быть дальше.

— Может, дождаться, когда Калан вернется, и убить его на месте, — предложил граф Брасс, — а потом бежать на его пирамиде?

— Мы не умеем управлять его машиной, — напомнил Хоукмун другу. — Нет, думаю, нам стоит побольше узнать об этом мире и планах Калана, прежде чем его убивать. Ведь пока мы знаем только то, что у него имеются союзники более могущественные, чем он сам, и они смогут довести задуманное им до конца.

— Что ж, справедливо, — согласился граф Брасс. — Однако это место заставляет меня нервничать. Мне никогда не нравилось в подземельях. Предпочитаю открытые пространства. Вот почему я никогда не задерживался надолго ни в одном городе.

Хоукмун принялся осматривать машины барона Калана. Многие из них были внешне знакомы ему, хотя он с трудом представлял себе их назначение. Он подумал, не разбить ли сперва машины, но затем решил, что разумнее выяснить, для каких целей они созданы. К тому же можно спровоцировать катастрофу, уничтожая те силы, с какими экспериментирует Калан.

— Если разжиться подходящими масками и одеждой, — сказал Хоукмун, когда они оба подошли к двери, — наши шансы исследовать это место без помех возрастут. Думаю, мы должны начать именно с этого.

Граф Брасс согласился.

Они открыли дверь лаборатории и оказались в коридоре с низкими сводами. Воздух пахнул затхлостью и плесенью. Когда–то вся Лондра была пропитана такой вонью. Однако теперь, когда Хоукмун смог внимательнее рассмотреть резьбу и живопись на стенах, он окончательно уверился, что это не Лондра. Отсутствие деталей особенно бросалось в глаза. Изображения на стенах состояли из контуров, залитых красками, лишенными полутонов, что вовсе не походило на тонкие переходы цвета, характерные для художников Гранбретани. И если в старой Лондре краски смешивались для создания определенного эффекта, здешние краски попросту плохо подобрали. Как будто рисовал человек, пробывший в Лондре всего полчаса, а потом попытавшийся воспроизвести увиденное.

Даже граф Брасс, посетивший Лондру всего раз с дипломатической миссией, заметил отличия. Оба друга, никого не встретив, осторожно шли по коридору, стараясь понять, куда подевался барон Калан, когда вдруг, завернув за угол, оказались лицом к лицу с двумя солдатами из ордена Богомола, ордена короля Хуона, вооруженными длинными пиками и мечами.

Граф Брасс и Хоукмун в тот же миг приняли боевую стойку, ожидая, что солдаты нападут на них. Шлемы–маски богомолов качнулись на плечах, но солдаты лишь таращились на двух товарищей, словно сбитые с толку.

Один из солдат заговорил невнятным, приглушенным из–за маски богомола голосом:

— Почему вы ходите без масок? Разве так годится?

Голос его звучал отстраненно, как будто во сне, примерно так разговаривал граф Брасс, когда Хоукмун повстречал его в Камарге впервые.

— Да, вполне, — заверил их Хоукмун. — Поскольку маски нам отдадите вы.

— Но ходить по коридорам без масок запрещено! — в ужасе произнес второй солдат. Он вскинул руки в латных перчатках к голове, словно пытаясь защитить свой гигантский шлем–маску. Глаза богомола со шлема уставились на Хоукмуна как будто с насмешкой.

— В таком случае нам придется сразиться за них, — проворчал граф Брасс. — К оружию!

Солдаты медленно обнажили мечи. Медленно встали в позицию.

Убивать этих двоих было ужасно, поскольку они почти не предпринимали попыток защититься. Они канули в небытие за полминуты, и Хоукмун с графом Брассом немедленно принялись освобождать их от шлемов–масок и одежды из зеленого шелка и бархата.

Они сняли одежду очень вовремя. Хоукмун как раз соображал, что делать с телами, когда те внезапно растворились в воздухе.

Граф Брасс засопел с подозрением.

— Опять магия?

— Или же объяснение, почему они так странно себя вели, — задумчиво проговорил Хоукмун. — Они исчезли, как исчезли до того Боженталь, Оладан и Д’Аверк. Ведь орден Богомола всегда считался в Гранбретани самым воинственным, и все, кто в него входил, отличались смелостью, гордостью и быстротой реакции. Либо эти парни не настоящие гранбретанцы, а просто играли роль по желанию барона Калана, либо же они все–таки гранбретанцы, только какие–то заторможенные.

— Да, они двигались словно во сне, — согласился граф Брасс.

Хоукмун поправил на голове присвоенный шлем.

— На всякий случай будем вести себя так же, — предложил он. — Это станет нашим преимуществом.

Они зашагали дальше по коридорам, двигаясь неторопливо, как полагается патрулирующим солдатам.

— По крайней мере, — негромко заметил граф Брасс, — нам не придется ломать голову, что делать с телами, если все убитые будут исчезать с такой скоростью!

Они несколько раз останавливались у дверей, дергали их, но все оказывались запертыми. Мимо проходили другие солдаты в масках из всех основных орденов — Свиньи, Стервятника, Дракона, Волка и прочих, — однако членов ордена Змеи им больше не встречалось. А они были уверены, что «змеи» обязательно привели бы их к Калану.

К тому же им самим было бы нелишне в какой–то момент сменить маски богомолов на маски змей. Наконец они оказались перед дверью, размерами превосходящей остальные, перед ней стояли двое часовых в таких же точно масках, какие раздобыли для себя Хоукмун и граф Брасс. Дверь с охраной — какая–то важная дверь, решил Хоукмун. Возможно, за ней находится нечто, способное помочь им найти ответы на вопросы, ради которых они последовали сюда за Каланом. Он быстро принял решение и заговорил сонным голосом:

— У нас приказ сменить вас. Можете отправляться в казармы.

Один из часовых отозвался:

— Сменить нас? Значит, мы отстояли в карауле положенное время? Я думал, прошло не больше часа. Впрочем, время… — Он помолчал. — Всё так странно.

— Вы свободны, — сказал граф Брасс, угадав задумку Хоукмуна. — Это всё, что нам известно.

Оба часовых вяло отсалютовали и ушли, оставив Хоукмуна и графа Брасса на посту.

Как только часовые удалились, Хоукмун развернулся и подергал замок на двери. Дверь была заперта.

Граф Брасс с содроганием огляделся по сторонам.

— Кажется, это место еще больше смахивает на преисподнюю, чем те болота, в которых я оказался, — заметил он.

— Похоже, ты близок к истине, — согласился Хоукмун, наклоняясь, чтобы рассмотреть замок.

Как и все остальные предметы вокруг, он был сработан грубо. Хоукмун вынул украшенный изумрудами кинжал, отобранный у солдата-Богомола. Он сунул острие кинжала в замок, пошевелил несколько секунд, а потом резко повернул. Раздался щелчок, и дверь отворилась.

Оба товарища вошли в комнату.

И оба замерли, разинув рты при виде того, что им открылось.

Глава вторая

Музей живых и мертвых

— Король Хуон! — пробормотал Хоукмун. Он спешно закрыл дверь, подняв глаза к огромной сфере, висевшей у него над головой.

Внутри сферы плавала ссохшаяся фигурка древнего правителя, некогда вещавшего голосом цветущей юности. — Я думал, тебя убил Мелиадус!

Из шара послышался едва слышный шепот. Такой слабенький, что казался отголоском мысли.

— Мелиадус, — повторил он. — Мелиадус.

— Король спит, — прозвучал голос Фланы, королевы Гранбретани.

Да, она была здесь, в маске цапли, сделанной из тысяч драгоценных камней, в богатом парчовом наряде, и она медленно подошла к ним.

— Флана?

Хоукмун шагнул к ней.

— Как ты сюда попала?

— Я родилась в Лондре. Кто ты такой? Хотя ты и из ордена короля–императора, ты не имеешь права так дерзко обращаться к Флане, графине Кэнберийской.

— Теперь уже королеве Флане, — сказал Хоукмун.

— Королева… королева… королева… — повторил у него за спиной отстраненный голос короля Хуона.

— Король… — Мимо них, глядя в пустоту, прошел еще один человек. — Король Мелиадус…

И Хоукмун тотчас понял, что если он сорвет с этого человека шлем–маску волка, то увидит перед собой барона Мелиадуса, своего заклятого врага. И он знал, что глаза у того будут стеклянные, как и глаза здешней Фланы. В комнате были и другие, все из высшего света Темной Империи. Бывший муж Фланы, Асровак Микошевар; Шенегар Тротт в серебряной маске; Пра Фленн, герцог Лакасде в шлеме–маске в виде головы ухмыляющегося дракона, который умер, когда ему еще не исполнилось и девятнадцати, но успевший за свою жизнь собственноручно убить больше сотни мужчин и женщин.

Однако, хотя здесь собрались самые свирепые военачальники Гранбретани, никто не выказывал агрессии. Жизнь в этих существах едва теплилась. Только Флана — живая и здоровая в мире Хоукмуна — была в состоянии говорить связными предложениями. Остальные походили на сомнамбул, способных пробормотать не больше пары слов. На вторжение Хоукмуна и графа Брасса в этот жутковатый музей живых и мертвых его обитатели отреагировали шумом, словно птицы в вольере.

Зрелище сильно действовало на нервы, особенно на нервы Дориана Хоукмуна, который лично уничтожил многих из здесь присутствующих. Он ухватился за Флану, сдернул с себя маску, чтобы она увидела его лицо.

— Флана! Ты меня не узнаёшь? Я Хоукмун! Как ты попала сюда?

— Убери от меня руки, воин! — автоматически отозвалась она, хотя было ясно, что это ей совершенно безразлично. Флана никогда не заботилась о соблюдении правил этикета. — Я не знаю тебя. Надень маску!

— Значит, тебя тоже выдернули из того времени, когда мы еще не были знакомы, а то и вовсе притащили из другого мира, — сказал Хоукмун.

— Мелиадус… Мелиадус… — прошелестел голос короля Хуона из Тронной Сферы у них над головами.

— Король… король… — твердил Мелиадус из–под волчьей маски.

— Рунный посох… — бормотал толстяк Шенегар Тротт, который погиб, пытаясь завладеть этим мистическим жезлом… — Рунный посох…

Это всё, о чем они были в состоянии говорить, — их страхи и их мечты. Самые главные страхи и мечты, которые неотступно преследовали их на протяжении всей жизни и в итоге привели к гибели.

— Ты прав, — сказал Хоукмун графу Брассу. — Это мир покойников. Вопрос, кто держит здесь этих несчастных? И с какой целью они воскрешены? Это прямо какая–то непристойная сокровищница, какой–то мародер стащил сюда добычу — людей и время!

— Н-да, — хмыкнул граф Брасс, — интересно, не был ли я сам до недавнего времени частью этой коллекции. Ведь такое вполне возможно, Дориан Хоукмун.

— Все они из Темной Империи, — заметил Хоукмун. — Нет, думаю, тебя вытащили из того периода времени, когда все они были еще живы. Твоя молодость доказывает это, и твои воспоминания о битве в Туркии.

— Благодарю тебя за эти слова, — сказал граф Брасс.

Хоукмун прижал палец к губам.

— Ты слышишь? В коридоре?

— Да.

— Туда, в тень, — скомандовал Хоукмун. — Кажется, кто–то идет. Наверное, заметили отсутствие часовых.

Никто в комнате, даже Флана, не попытался их остановить, когда они протиснулись сквозь толпу и спрятались в самом темном углу за спинами Адаза Промпа и Джерека Нанкенсина, которые всегда любили общество друг друга, еще при жизни.

Дверь открылась, и вошел барон Калан Витальский, Великий коннетабль ордена Змеи, злой и сбитый с толку.

— Дверь отперта, часовых нет! — бушевал он. Он окинул недобрым взглядом компанию покойников. — Кто из вас это сделал? Кто не просто спит, кто замыслил лишить меня власти? Кто жаждет власти для себя? Это ты, Мелиадус, ты очнулся? — Калан сдернул с Мелиадуса волчью маску, но лицо под ней было лишено всякого выражения.

Калан дал Мелиадусу пощечину, но тот никак не отреагировал. Калан заворчал.

— Это ты, Хуон? Даже у тебя больше нет такой власти, как у меня. Это тебя возмущает?

Однако Хуон лишь повторял шепотом имя своего убийцы.

— Мелиадус… — шептал он. — Мелиадус…

— Шенегар Тротт? Это ты тот хитрец? — Калан затряс за плечо безучастного ко всему графа Сассекского. — Это ты отпер дверь и отпустил часовых? Но зачем? — Он нахмурился. — Нет, это могла быть только Флана… — Калан принялся высматривать среди толпы маску цапли (а сработана она была гораздо искуснее, чем маска даже самого Калана), принадлежавшую Флане Микошевар, графине Кэнберийской. — Флана, вот мой единственный подозреваемый…

— Чего еще тебе от меня нужно, барон Калан? — спросила Флана, выступая вперед. — Я устала. Хватит меня беспокоить.

— Ты меня не обманешь, ты потенциальная предательница. Если у меня и есть здесь враг, то это ты. Кто же еще? Ведь все, кроме тебя, заинтересованы в восстановлении старой империи.

— Как и всегда, я не могу тебя понять, Калан.

— Да, верно, тебе и не полагается понимать, вот только вопрос…

— Твои часовые вошли сюда, — продолжала Флана. — Такие невоспитанные парни, впрочем, один из них был довольно симпатичный.

— Симпатичный? Они что, снимали маски?

— Да, один снимал.

Взгляд Калана заметался по сторонам, когда до него дошел смысл ее слов.

— Как так? — забормотал он. — Как же… — Он уставился на Флану тяжелым взглядом. — Я все равно уверен, что это ты виновата!

— Я не знаю, в чем ты меня обвиняешь, Калан, и мне плевать, потому что этот кошмар скоро закончится, как заканчиваются все кошмары.

Глаза Калана насмешливо заблестели в глазницах змеиной маски.

— Ты так думаешь, сударыня? — Он развернулся, чтобы осмотреть замок на двери. — Мои планы то и дело идут наперекосяк. Каждое мое действие приводит к новым осложнениям. Есть только одно, что разом покончило бы со всем затруднениями. Ах, Хоукмун, Хоукмун, как же я хочу, чтобы ты умер!

При этих словах Хоукмун быстро шагнул вперед и постучал Калана по плечу мечом, развернув его плашмя. Калан обернулся, и кончик меча уперся ему под маску, замерев в волоске от горла.

— Ну, прежде всего, если бы просьба была изложена более вежливо, — начал Хоукмун с мрачным юмором, — может, я бы и согласился. Но сейчас ты меня оскорбил, барон Калан. Слишком уж часто ты демонстрируешь мне свою враждебность.

— Хоукмун… — Голос Калана прозвучал, как голос одного из здешних живых мертвецов. — Хоукмун… — Он набрал воздуха в грудь. — Как ты сюда попал?

— Разве ты не знаешь, Калан? — вперед выступил граф Брасс, снимая шлем–маску. Он улыбался весело и широко, первый раз со встречи в Камарге Хоукмун видел у него на лице такую улыбку.

— Что, это заговор против меня? Это он тебя привел? Нет… Он бы меня не предал. Слишком многое поставлено на кон.

— О ком ты говоришь?

Но тут Калан прикусил язык.

— Если убьете меня сейчас, всех нас ждет большая беда, — заявил он.

— Ага, а не убить тебя — результат будет тем же! — засмеялся граф Брасс. — Разве нам есть что терять, барон Калан?

— У тебя есть жизнь, которую ты потеряешь, граф Брасс, — гневно произнес Калан. — В лучшем случае ты станешь таким, как эти. Как тебе такая перспектива?

— Не особо. — Граф Брасс начал сдирать с себя одежду солдата-Богомола, скрывавшую его медный доспех.

— В таком случае не будь дураком! — прошипел Калан. — Убей Хоукмуна прямо сейчас!

— Чего ты добиваешься, Калан? — вмешался Хоукмун. — Хочешь восстановить всю Темную Империю? Надеешься вернуть ее прежнее величие, но только в том мире, где никогда не существовало графа Брасса, не было меня и всех остальных? Однако, вернувшись в прошлое и притащив их сюда, чтобы восстановить Лондру, ты понял, насколько скудны их воспоминания. Они существуют словно во сне. У них в голове столько противоречий, что они совершенно сбиты с толку, поэтому их разум дремлет. Они не могут вспомнить подробности. Уж не по этой ли причине вся живопись и все предметы здесь сделаны так грубо? Поэтому твои стражники такие инертные и не в силах сражаться? А если их убить, они попросту исчезают, ведь даже ты не можешь контролировать время настолько, чтобы оно терпело парадокс вторичной смерти. До тебя начало доходить, что если ты изменишь историю — даже если тебе удастся восстановить Темную Империю, — все будут страдать от неразберихи в головах. Всё рухнет, как только ты завершишь работу. Любая твоя победа пойдет прахом. Ты будешь править неживыми существами в неживом мире!

Калан пожал плечами.

— Но мы предприняли шаги к исправлению. Способы существуют, Хоукмун. Возможно, наши амбиции воплотятся не во всем великолепии, но в целом результат будет приемлемым.

— И что же ты собираешься сделать? — пророкотал граф Брасс.

Калан невесело хохотнул.

— А вот это теперь зависит от того, что сделаешь для меня ты. Ты ведь и сам это понимаешь? На потоках времени уже появились завихрения. Наше измерение засорено фрагментами других. Изначально я просто намеревался отомстить Хоукмуну, заставив кого–нибудь из его друзей его убить. Признаю, я сглупил, решив, что задача несложная. Тем более, ты, вместо того чтобы оставаться в полусне, начал просыпаться, рассуждать, отказывался слушать то, что я тебе говорю. Этого не должно было случиться, и я не понимаю, почему это произошло.

— Вырвав моих друзей из того времени, когда они еще не были знакомы со мной, ты создал новое множество вероятностей, — пояснил Хоукмун. — А из них родились дюжины новых возможных полумиров, которыми ты не в силах управлять, и они теперь сплетаются с тем миром, из которого мы изначально пришли…

— Да. — Огромная маска Калана кивнула. — Но надежда еще есть, если ты, граф Брасс, уничтожишь этого Хоукмуна. Ты ведь наверняка сознаешь, что дружба с ним ведет тебя прямо к гибели или же приведет в будущем…

— Значит, Оладан и все остальные просто вернулись в свое время, уверенные, что случившееся здесь им просто приснилось? — уточнил Хоукмун.

— Даже этот сон забудется, — сказал Калан. — Они никогда не узнают, что я старался помочь им спасти собственные жизни.

— Почему же ты сам не убил меня, Калан? У тебя ведь была возможность. Может, причина в том, что, если бы ты попытался, логическим последствием твоего поступка обязательно стала бы твоя гибель, как мне кажется?

Калан ничего не ответил. Однако его молчание подтверждало справедливость догадки Хоукмуна.

— И только в том случае, если меня убьет кто–то из моих погибших друзей, ты сможешь избавиться от моего нежелательного присутствия во всех вероятных мирах, какие ты успел исследовать, этих полумирах, обнаруженных твоими приборами, в которых ты надеешься восстановить Темную Империю? По этой причине ты так настаивал, чтобы меня убил граф Брасс? И после того как он сделал бы это, ты без помех реставрировал бы Темную Империю в нашем первом мире и стал бы управлять этими марионетками? — Хоукмун обвел рукой живых мертвецов. Даже королева Флана сейчас молчала, поскольку ее разум отказывался воспринимать информацию, способную свести с ума. — Эти тени будут объявлены великими полководцами, восставшими из мертвых, чтобы снова возглавить Гранбретань. У тебя даже будет новая королева Флана, которая отречется от престола в пользу этой тени Хуона.

— А ты умный молодой человек, хотя и дикарь, — проговорил от двери безжизненный голос. Хоукмун, не убирая меча от горла Калана, перевел взгляд на источник звука.

У двери стояла странная фигура, которую сопровождали двое стражников в масках богомолов и с огненными копьями, и выглядели эти стражники весьма убедительно. Похоже, в этом мире присутствовали и другие настоящие люди. Хоукмун узнал того, кто скрывался под гигантской маской, являвшейся заодно и работающими часами, которые, пока их хозяин говорил, начали исполнять первые восемь тактов «Антипатии к миру» Шеневена. Часы были из позолоченной, украшенной эмалью и перламутровыми вставками меди, стрелки из филигранного серебра, а маятник, качавшийся прямо на груди своего обладателя, — золотой.

— Я так и думал, что ты где–то здесь, лорд Тарагорм, — сказал Хоукмун. Он опустил меч, когда на него нацелились два огненных копья.

Тарагорм из Дворца Времени рассмеялся жизнерадостным смехом.

— Мое почтение, герцог Дориан. Надеюсь, ты заметил, что эти два стражника не принадлежат нашей компании Спящих. Они спаслись вместе со мной во время осады Лондры, когда нам с Каланом стало очевидно, что сражение проиграно. Но уже тогда мы немного заглянули в будущее. Несчастный случай со мной был подстроен — тот взрыв прогремел, чтобы убедить всех в моей безоговорочной гибели. «Самоубийство» Калана, как ты уже знаешь, на самом деле дало ему возможность совершить первый прыжок между измерениями. И с тех пор мы так хорошо сработались. Однако, как ты понимаешь, возникло несколько затруднений.

И Тарагорм продолжал полным веселости голосом:

— Теперь, когда вы так любезно нас навестили, я надеюсь, со всеми затруднениями будет покончено, и надолго. Я и надеяться не смел на такое везение! Ты всегда был таким упрямым, Хоукмун.

— И как же ты этого добьешься, как устранишь затруднения, которые сам и создал? — Хоукмун скрестил руки на груди.

Маска в форме часов чуть склонилась набок, но маятник на груди продолжал ходить из стороны в сторону, поскольку замысловатый механизм не реагировал на движения тела Тарагорма.

— Ты сам узнаешь, когда мы, уже скоро, вернемся в Лондру. Я, разумеется, говорю о настоящей Лондре, где нас ждут, а не об этой жалкой имитации. Это идея Калана, а не моя.

— Ты же меня поддержал! — обиженно проговорил Калан. — И это я рисковал собой, болтаясь туда–сюда между тысячами измерений…

— Ну же, барон Калан, не будем препираться перед гостями, — упрекнул Тарагорм. Эти двое вечно соперничали друг с другом. Он чуть поклонился графу Брассу и Хоукмуну. — Прошу вас, пройдемте с нами, нам предстоят последние приготовления, прежде чем мы вернемся в наш старый дом.

Хоукмун не тронулся с места.

— А если мы откажемся?

— Застрянете здесь навсегда. Ты ведь понимаешь, что сами мы не можем тебя убить. Ты на это и надеешься, верно? Что ж, быть живым здесь или мертвым там — всё это многочисленные варианты из множества, друг Хоукмун. А теперь прикройте, пожалуйста, ваши голые лица. Я понимаю, это кажется вам оскорбительным, но я чертовски старомоден в подобных мелочах.

— Сожалею, но тут уж я вас тоже оскорблю, — отвечал Хоукмун с коротким поклоном. Он позволил стражникам вывести себя в коридор. Он отсалютовал Флане и остальным гранбретанцам, которые, кажется, и вовсе перестали дышать. — Прощайте, печальные тени. Надеюсь, в будущем я послужу делу вашего освобождения.

— Я тоже надеюсь на это, — сказал Тарагорм. Стрелки на циферблате его маски сдвинулись на миллиметр, и часы начали отбивать время.

Глава третья

Граф Брасс выбирает жизнь

Они снова оказались в лаборатории барона Калана.

Хоукмун присматривался к двум стражникам, которые теперь несли их с графом Брассом мечи. Он понял, что граф Брасс тоже оценивает шансы увернуться от пламени огненных копий.

Калан уже сидел внутри белой пирамиды, настраивая пирамиду маленькую, висевшую перед ним. Поскольку он не снимал маску змеи, ему было очень непросто удерживать мелкие рычаги и передвигать их так, как нужно. Наблюдавшему за его действиями Хоукмуну показалось, что вся эта сцена как нельзя лучше символизирует уклад жизни Темной Империи.

По каким–то причинам Хоукмун ощущал безмятежное спокойствие, обдумывая сложившуюся ситуацию. Интуиция подсказывала ему, что стоит выждать, что скоро наступит подходящий момент, чтобы действовать. Именно по этой причине он расслабился и перестал обращать внимание на стражников с огненными копьями, сосредоточившись на разговоре Калана с Тарагормом.

— Пирамида почти настроена, — сообщил Калан Тарагорму. — Но отбывать придется немедленно.

— Мы что, все набьемся в эту штуковину? — спросил граф Брасс, засмеявшись. Хоукмун понял, что граф Брасс тоже выжидает момент.

— Да, — подтвердил Тарагорм. — Все.

Пока они наблюдали, пирамида начала увеличиваться и сделалась в два раза больше, затем в три, в четыре и наконец заняла всё свободное пространство в центре лаборатории, и внезапно и граф Брасс, и Хоукмун, и Тарагорм, и оба стражника в масках богомолов оказались внутри пирамиды, а Калан, паривший в воздухе у них над головами, продолжал настраивать рычаги управления.

— Видите, — произнес Тарагорм. В голосе угадывалось веселость. — В число талантов Калана всегда входило понимание природы пространства. Тогда как я, со своей стороны, понимаю природу времени. Именно поэтому вместе мы сумели воплотить такую удивительную задумку, как эта пирамида.

И вот пирамида снова пустилась в путь, листая мириады измерении Земли. Хоукмун снова видел диковинные картины и причудливо искаженные отражения собственного мира, и многие из них были вовсе не похожи на те, что попадались ему на пути к недостроенному миру Калана и Тарагорма.

А потом показалось, что они снова нырнули во тьму небытия. За мерцающими стенами пирамиды Хоукмун не видел ничего, кроме непроглядной черноты.

— Мы на месте, — сообщил Калан, поворачивая рычаг. Их транспортное средство снова начало съеживаться, делаясь всё меньше и меньше, пока только Калан не остался внутри. Стенки пирамиды сделались непрозрачными и снова засветились ослепительным белым светом. Однако зависшая над их головами яркая пирамида почему–то не освещала ничего вокруг. Хоукмун не видел даже собственного тела, не говоря уже обо всех остальных. Он понимал лишь, что стоит на ровной, твердой поверхности и в нос ему бьет запах сырости и затхлости. Он топнул ногой по полу, и звук разнесся долго не затихающим эхом. Казалось, они находятся в какой–то пещере.

Голос Калана загромыхал из пирамиды:

— Момент настал. Возрождение нашей великой империи близко. Мы — те, кто дарует жизнь мертвым и несет смерть живым, кто остался верен старым традициям Гранбретани, кто поклялся возродить ее величие и власть над миром, — доставили нашим верным соратникам существо, которое они мечтали увидеть. Узрите же!

И внезапно Хоукмуна залил поток света. Источник его оставался загадкой, но свет ослепил его, вынудив прикрыть глаза рукой. Он выругался, повернулся в одну сторону, в другую, силясь защититься от его лучей.

— Видите, как он вертится, — сказал Калан Витальский. — Видите, как корчится он, наш заклятый враг!

Хоукмун усилием воли встал смирно и открыл глаза навстречу жуткому свету.

Вокруг него раздавались теперь зловещие шепотки, вкрадчивые, шипящие. Он огляделся по сторонам, но ничего не увидел из–за стены света. Шепот становился громче, перерастая в бормотание, а бормотание сменилось голосами, голоса превратились в рев, и рев этот сливался в одноединственное слово, несшееся из тысячи глоток.

— Гранбретань! Гранбретань! Гранбретань!

А потом упала тишина.

— Хватит! — раздался голос графа Брасса. — Заканчивайте уже!

И тут же графа Брасса тоже залил такой же странный свет.

— А вот и второй! — объявил голос Калана. — Наши верные соратники! Взгляните на него и преисполнитесь ненависти, ибо это граф Брасс. Без его помощи Хоукмун никогда не сумел бы уничтожить всё, что мы любим. Они предавали, крали, малодушно умоляли о помощи сильных мира сего и думали, что смогут уничтожить Темную Империю. Однако Темную Империю невозможно уничтожить. Скоро она станет сильнее и величественнее прежней. Вот тебе, граф Брасс!

И Хоукмун увидел, как белый свет, объявший графа Брасса, приобрел диковинный синий оттенок, доспех графа Брасса тоже засветился синим, а сам граф Брасс руками в латных перчатках схватился за голову в шлеме, рот его раскрылся, и он закричал от боли.

— Прекратите! — выкрикнул Хоукмун. — Зачем его мучить?

Голос лорда Тарагорма ответил где–то рядом, негромкий и довольный:

— Хоукмун, ты наверняка и сам понимаешь зачем.

Тут вспыхнули факелы, и Хоукмун увидел, что они действительно находятся в огромной пещере. Они впятером — граф Брасс, лорд Тарагорм, оба стражника и он сам — стояли на вершине зиккурата, возведенного в центре пещеры, а барон Калан в пирамиде парил у них над головами.

А под ними столпилось не меньше тысячи человек в масках, пародировавших зверей, с головами свиней, волков, медведей и стервятников: они наседали друг на друга и взволнованно орали, глядя, как граф Брасс, крича от боли, падает на колени, по–прежнему охваченный жутким синим пламенем.

В неровном сиянии факелов проявлялись росписи и резьба на стенах, и барельефы обилием непристойных деталей доказывали, что их авторами были подлинные слуги Темной Империи. Хоукмун понял, что они наверняка в настоящей Лондре, вероятно, в какой–то подземной пещере, скрытой глубоко под фундаментами домов.

Он хотел было подойти к графу Брассу, однако его не пускала светящаяся стена, оградившая его.

— Пытайте меня — прокричал Хоукмун. — Оставьте графа Брасса и мучайте меня!

И снова прозвучал негромкий, насмешливый голос Тарагорма:

— Так мы и мучаем тебя, Хоукмун, разве не так?

— Вот он, тот, кто привел нас на край гибели! — звучал сверху голос Калана. — Вот тот, кто, возгордившись, решил, будто уничтожил нас. Но это мы уничтожим его. И с его гибелью ничто больше не станет удерживать нас. Мы еще покажем себя, мы начнем завоевывать! Мертвые вернутся и поведут нас вперед, король Хуон…

— Король Хуон! — проревела толпа масок.

— Барон Мелиадус! — выкрикнул Калан.

— Барон Мелиадус! — проревела толпа.

— Шенегар Тротт, граф Сассекский!

— Шенегар Тротт!

— И все герои и полубоги Гранбретани вернутся!

— Все! Все!

— Да, все они вернутся. И они отомстят этому миру!

— Месть! Месть!

— Звери Гранбретани отомстят!

И вдруг толпа снова умолкла.

И снова граф Брасс закричал, попытался подняться с колен, захлопал руками по телу, сбивая синее пламя, терзавшее его.

Хоукмун видел, что граф Брасс обливается потом, глаза у него лихорадочно горят, губы кривятся.

— Прекратите! — выкрикнул он. Он пытался прорваться сквозь стену света, удерживавшую его, но у него снова ничего не получилось. — Прекратите!

А твари внизу хохотали. Свиньи визжали, собаки скалили зубы, волки гавкали, а насекомые шипели. Они смеялись, наблюдая, как граф Брасс корчится от боли, а его товарищ страдает от собственной беспомощности.

И Хоукмун понял, что они с графом Брассом участвуют в ритуале, ритуале, который был обещан этим тварям в масках за их верность нераскаявшимся лордам Темной Империи.

Но к чему ведет этот ритуал?

Он начинал догадываться.

Граф Брасс катался по площадке наверху зиккурата, едва не срываясь вниз. Однако каждый раз, когда он оказывался на краю, какая–то сила возвращала его в центр. Синее пламя пожирало его нервы, и его крики становились всё громче и громче. От боли он растерял всё достоинство, всю свою личность.

Хоукмун рыдал, умоляя Калана и Тарагорма прекратить.

Наконец всё кончилось. Граф Брасс с трудом поднялся на трясущиеся ноги. Синее пламя сделалось белым, а потом и белый огонь померк. Лицо графа Брасса было напряжено, губы в крови. В глазах застыл ужас.

— Может, сам себя убьешь, Хоукмун, чтобы прекратить страдания друга? — раздался рядом с герцогом Кёльнским насмешливый голос Тарагорма. — Сделаешь это сам?

— Так вот, значит, какой выбор. Неужели вы заглянули в будущее и увидели, что ваше дело увенчается успехом, если я совершу самоубийство?

— Это увеличит наши шансы на успех. Было бы лучше, если бы граф Брасс тебя убил, но если он не станет этого делать… — Тарагорм пожал плечами. — Тогда лучше, чтобы это сделал ты сам.

Хоукмун поглядел на графа Брасса. На мгновенье их взгляды встретились, и он заглянул в полные боли светло–карие глаза друга. Хоукмун кивнул.

— Я согласен. Но сначала вы должны освободить графа Брасса.

— Твоя смерть тут же освободит графа Брасса, — отозвался сверху Калан. — В этом не сомневайся.

— Я вам не верю, — заявил Хоукмун.

Твари внизу наблюдали, затаив дыханье, ожидая увидеть смерть врага.

— Это достаточное доказательство нашей правдивости? — Стена белого света, окружавшая Хоукмуна, упала. Тарагорм забрал у солдата меч Хоукмуна. Протянул оружие Хоукмуну. — Вот. Теперь ты можешь убить либо себя, либо меня. Однако не сомневайся: убьешь меня, и мучения графа Брасса продолжатся. А если убьешь себя, они прекратятся.

Хоукмун облизнул пересохшие губы. Он переводил взгляд с графа Брасса то на Тарагорма, то на Калана, то на жаждавшую крови толпу. Убить себя, чтобы потешить этих выродков, казалось просто мерзким. И всё же это был единственный способ спасти графа Брасса. Но что тогда случится с целым миром? Хоукмуна слишком ошеломило происходящее, чтобы думать о чем–то еще, чтобы просчитывать другие возможности.

Он медленно развернул меч, упер рукоять в камни пола, нацелил острие себе под нагрудник.

— Все равно вас ждет гибель, — сказал Хоукмун. Он горестно улыбнулся, обводя взглядом жуткую толпу. — Неважно, умру я или останусь жить. Вас ждет гибель, потому что души ваши прогнили. Вы уже погибли, ополчившись друг на друга в ответ на опасность, которая грозила всем вам. Вы, твари, грызлись друг с другом, когда мы штурмовали Лондру. Разве смогли бы мы победить без вашей помощи? Думаю, нет.

— Умолкни! — выкрикнул Калан из пирамиды. — Делай то, на что согласился, Хоукмун, или же граф Брасс снова потанцует для нас!

И тут за спиной Хоукмуна зазвучал голос графа Брасса, глубокий, зычный и усталый.

Он сказал:

— Нет!

— Если Хоукмун не сдержит обещания, граф Брасс, снова вернутся пламя и боль… — проговорил Тарагорм, словно втолковывая очевидное ребенку.

— Нет, — сказал граф Брасс. — Больше я не буду страдать.

— Ты тоже хочешь себя убить?

— В данный момент моя жизнь почти ничего не значит. Но я страдал из–за Хоукмуна. Если ему суждено умереть, по крайней мере, доставьте мне удовольствие уничтожить его! Я сделаю то, чего вы добивались от меня с самого начала. Теперь я понимаю, что перенес множество страданий по милости того, кто на самом деле мой враг. Да, позвольте мне убить его. А потом я умру. Но я умру отомщенный.

Вероятно, граф Брасс помешался от боли. Его светло–карие глаза вращались. Рот кривился, обнажая в оскале крепкие зубы.

— Я должен умереть отомщенным!

Тарагорм изумился.

— Это даже больше того, на что я надеялся. В конце концов наша вера в тебя, граф Брасс, оправдалась. — Голос Тарагорма был масляным, и он уже забирал меч с медной рукоятью у стражника-Богомола, чтобы передать его графу Брассу.

Граф Брасс взял меч обеими руками. Глаза его сощурились, и он развернулся, чтобы взглянуть на Хоукмуна.

— Мне станет лучше, если, умирая, я прихвачу с собой на тот свет врага, — произнес граф Брасс.

И он вскинул палаш над головой. И на его медном доспехе заиграл свет факелов, отчего его тело и голова как будто вспыхнули огнем.

И Хоукмун посмотрел в эти светло–карие глаза и увидел в них смерть.

Глава четвертая

Великий ветер

Только Хоукмун увидел в них не свою смерть.

То была смерть Тарагорма.

Мгновенно развернувшись, граф Брасс крикнул Хоукмуну, чтобы тот взял на себя стражников, а сам опустил массивный меч на маску в виде украшенных часов.

Толпа внизу завыла, поняв, что происходит. Люди в звериных масках толкались, отшвыривая друг друга, чтобы подняться по ступеням зиккурата.

Калан орал что–то сверху. Хоукмун, быстро перевернувший меч, успел взмахнуть им, выбив огненные копья из рук стражников. Те отшатнулись. Калан продолжал истерически завывать из пирамиды:

— Идиоты! Идиоты!

Тарагорм силился устоять на ногах. Стало ясно, что белым пламенем управлял как раз Тарагорм, потому что оно взметнулось вокруг графа Брасса, когда тот поднял меч для второго удара. Маска–часы Тарагорма треснула, стрелки погнулись, однако голова под маской явно не пострадала.

Меч ударил по треснутой маске, и она распалась на половинки.

И из–под маски показалась голова, непропорционально маленькая по отношению к телу. Круглая, уродливая голова, голова какого–то существа, словно родившегося в Трагическое Тысячелетие.

А в следующую секунду эта крошечная, круглая, белокожая голова слетела с шеи после бокового удара графа Брасса. Вот теперь Тарагорм точно был мертв.

Твари со всех сторон карабкались на верхнюю площадку зиккурата.

Граф Брасс ревел, оглашая пещеру боевым кличем, его меч забирал жизни, брызги крови взлетали в свете факелов, враги с криками падали.

Хоукмун всё еще топтался на дальнем конце зиккурата, сражаясь с двумя стражниками-Богомолами, выхватившими мечи.

И как раз в это мгновение по пещере вдруг прокатился порыв сильного ветра, засвистел, завыл.

Хоукмун загнал острие меча в прорезь для глаз в шлеме одного из солдат-Богомолов. Выдернул меч и вонзил его в шею второго противника с такой силой, что пробил металл доспеха и перерезал яремную вену. И вот теперь он устремился на подмогу графу Брассу.

— Граф Брасс! — выкрикивал он. — Граф Брасс!

Калан наверху заходился в паническом вопле.

— Ветер! — кричал он. — Ветер времени!

Однако Хоукмун не обращал на него внимания. Он стремился лишь к тому, чтобы оказаться рядом с другом и умереть рядом с другом, если потребуется.

Но ветер между тем задувал всё сильнее. Он толкал Хоукмуна. И тот понял, что едва может двигаться против ветра. Люди в звериных масках отступали, скатывались с зиккурата, потому что ветер сбивал с ног и их тоже.

Хоукмун видел, как граф Брасс размахивает палашом, сжимая его обеими руками. Доспех графа по–прежнему сверкал, подобно солнцу. Он стоял, упираясь ногами в груду уже поверженных врагов, и хохотал во весь голос, пока звериные маски продолжали наседать на него, размахивая мечами, пиками и копьями, однако его клинок поднимался и падал так же размеренно, как маятник на часах Тарагорма.

И Хоукмун тоже хохотал. Отличный способ умереть, если им суждено умереть. Он старался прорваться к графу Брассу, сражаясь с ветром и недоумевая, откуда тот взялся.

Но в следующий момент порыв подхватил его. Он сопротивлялся, но зиккурат уже был внизу и становился всё меньше и меньше, и фигура графа Брасса сделалась такой крошечной, едва различимой, а белая пирамида Калана, кажется, разлетелась вдребезги, когда Хоукмун проносился мимо, и Калан завизжал, падая вниз, в гущу сражения.

Хоукмун пытался понять, что же держит его в воздухе. Однако не увидел ничего. Только ветер.

Как там его называл Калан? Ветер времени?

Это что же, убив Тарагорма, они выпустили на волю некие силы пространства и времени, возможно, породили хаос, вплотную подступивший к ним из–за экспериментов Калана и Тарагорма?

Хаос. Неужели его унесет в вечность этот ветер времени?

Но нет, его лишь вынесло из пещеры, и он оказался в Лондре. Только это была не новая, перестроенная Лондра. Перед ним лежала Лондра прежних угрюмых времен: безумные башни и минареты, украшенные купола поднимались по берегам кроваво–красной реки Тейм. Ветер закинул его в прошлое. Мимо с клацаньем крыльев пронесся узорчатый орнитоптер. Кажется, в Лондре что–то происходит. К чему готовятся ее обитатели?

И тут сцена снова переменилась.

Хоукмун снова смотрел на Лондру. Но теперь город был охвачен сражением. Взрывы. Пламя. Крики умирающих. Он узнал место и время. То кипела битва за Лондру.

Он начал резко снижаться. Он падал всё ниже и ниже, с трудом соображая и едва понимая, кто он такой.

И потом он сделался Дорианом Хоукмуном, герцогом Кёльнским, в сверкающем зеркальном шлеме на голове, с Мечом Рассвета в руке, с Красным Амулетом на шее и с Черным Камнем, вставленным в лоб.

Снова он участвовал в битве за Лондру.

И у него в голове крутились новые мысли, смешиваясь с мыслями прошлыми, пока он гнал лошадь в гущу сражения. Голова страшно болела, и он понимал, что это Черный Камень вгрызается в его мозг.

Вокруг него все сражались. Диковинный Легион Рассвета, окутанный алой аурой, наступал на солдат в масках злобных волков и шлемах стервятников. Кругом царило смятение. Сквозь пелену боли Хоукмун с трудом видел, что происходит. Заметил одного или двух камаргцев. Увидел еще два или три зеркальных шлема, сверкнувших в гуще сражения. Он осознал, что его собственный меч тоже поднимается и падает, поднимается и падает, рубя солдат Темной Империи, наседавших со всех сторон.

— Граф Брасс, — бормотал он. — Граф Брасс. — Он вспомнил, что стремился оказаться рядом со старым другом, хотя и с трудом сознавал зачем. Он видел, как варвары из Легиона Рассвета с раскрашенными телами, с усеянными гвоздями дубинами, с примитивными копьями, украшенными пучками разноцветных волос, врубаются в плотные ряды солдат Темной Империи. Он озирался по сторонам, пытаясь понять, под каким из зеркальных шлемов скрывается граф Брасс.

Боль в голове нарастала. Он стонал, мечтая сорвать с себя зеркальный шлем. Однако его руки были заняты — он отбивался от теснивших его противников.

Но потом он заметил, как что–то вспыхнуло золотом, понял, что это медная рукоять меча графа Брасса, и пришпорил лошадь, пробираясь через гущу людей.

Воин в зеркальном шлеме и медном доспехе готовился сразиться с тремя великими лордами Темной Империи. Хоукмун видел, что он, лишившийся лошади, стоит в грязи и храбро ждет, пока те трое, «гончая», «козел» и «бык», скачут на него. Хоукмун увидел, как граф Брасс взмахнул палашом, целясь по ногам лошадей противников, после чего Адаза Промпа швырнуло на землю к ногам графа Брасса, где он тут же был убит. Хоукмун увидел, как Майгель Хольст силился подняться на ноги, широко раскинув руки и умоляя о пощаде. Увидел, как слетела с плеч голова Майгеля Хольста. И вот теперь в живых остался только один, Сака Герден, в массивном шлеме в форме бычьей морды: он поднялся на ноги и помотал головой, ослепленный блеском зеркального шлема.

Хоукмун прорывался вперед, все еще выкрикивая:

— Граф Брасс! Граф Брасс!

Хоукмун понимал, что это сон, искаженные воспоминания о битве за Лондру, но все равно чувствовал, что ему необходимо оказаться рядом с другом. Но прежде, чем он успел добраться до графа Брасса, тот скинул с себя зеркальный шлем и предстал перед Сакой Герденом с непокрытой головой. Затем эти двое сошлись.

Хоукмун был уже близко, он бешено сметал с пути всё и всех, кто мешал ему подойти к графу Брассу.

А потом Хоукмун увидел всадника из ордена Козла, тот несся на графа Брасса со спины, нацеливая копье. Хоукмун закричал, пришпорил лошадь, рванувшись вперед, и всадил Меч Рассвета в горло солдата-Козла в тот же миг, когда граф Брасс рассек пополам череп Саки Гердена.

Хоукмун ногой выбил из седла мертвое тело солдата из ордена Козла и прокричал:

— Граф Брасс, я добыл тебе лошадь!

Граф Брасс коротко улыбнулся в знак благодарности и вскочил в седло, забыв зеркальный шлем на земле.

— Спасибо! — прокричал граф Брасс, перекрывая грохот битвы. — А теперь нам надо перегруппировать войска для решающей атаки!

В его голосе звучало какое–то странное эхо. Хоукмун покачнулся в седле, потому что боль от Черного Камня усилилась. Он попытался ответить, но не смог. В рядах своих он высматривал Иссельду, но никак не мог отыскать.

Лошадь неслась галопом, быстрее и быстрее, шум битвы начал затихать. А потом Хоукмун несся уже без лошади. Его подхватил ветер. Мощный, холодный ветер, похожий на мистраль, который дует над Камаргом.

Небо темнело. Звуки битвы остались позади. Он начал падать в ночь. Увидел, как на том месте, где недавно сражались люди, теперь качается тростник. Увидел мерцающие заводи и болота. Он услышал, как тявкнула болотная лисица, и ему показалось, он слышит голос графа Брасса.

И ветер внезапно затих.

Хоукмун попытался шевельнуться, но что–то удерживало его. На нем больше не было зеркального шлема. Он больше не сжимал в руке меч. Зрение прояснилось, когда ужасная боль в голове затихла.

Он лежал, погруженный в болотную жижу. Стояла ночь. Его все глубже затягивала алчная почва. Он видел прямо перед собой часть корпуса своего коня. Захотел добраться до него, но оказалось, что теперь у него свободна всего одна рука. Он услышал, как его зовут по имени, но ему показалось, что это прочирикала птица.

— Иссельда, — бормотал он. — О, Иссельда…

Глава пятая

Сон или не сон

Хоукмун чувствовал себя так, словно уже умер. Фантазии перемешивались с воспоминаниями, пока его медленно поглощало болото. Перед ним замелькали лица. Он увидел лицо графа Брасса, которое из относительно юного превратилось в довольно пожилое, пока он смотрел. Он увидел лицо Оладана из Булгарских гор. Увидел Боженталя, а потом Д’Аверка. Он увидел Иссельду. Увидел Калана Витальского и Тарагорма из Дворца Времени. Звериные морды надвигались со всех сторон. Он увидел Райнала из призрачного народа, Орланда Фанка, слугу Рунного посоха, и его брата, Воина из гагата–и–золота. И снова увидел Иссельду. Но разве не должны быть и другие лица? Лица детей. Почему он не увидел их? И почему он путает их лица с лицом графа Брасса? Граф Брасс в детстве? Но он не знал его таким. Значит, дети еще не родились.

На лице графа Брасса читалась озабоченность. Он раскрыл рот. Заговорил.

— Ты ли это, юный Хоукмун?

— Да, граф Брасс. Это я, Хоукмун. Нам суждено умереть вместе?

Он улыбнулся видению.

— Всё еще бредит, — произнес голос, не принадлежавший графу Брассу. — Прошу прощения, мой господин. Мне надо было его остановить.

Хоукмун узнал голос капитана Йозефа Ведлы.

— Капитан Ведла? Ты пришел тянуть меня из болота во второй раз?

Рядом со свободной рукой Хоукмуна упала веревка. Он автоматически просунул кисть руки в петлю. Кто–то принялся тянуть за веревку. Хоукмун медленно высвобождался из трясины.

Голова еще болела, словно Черный Камень до сих пор находился там. Однако боль понемногу затихала, и разум начал проясняться. А с чего бы ему вообще переживать заново вроде бы вполне обыденный случай, пусть он и был всего на волосок от смерти?

— Иссельда? — Он высматривал ее лицо среди тех, кто склонялся над ним. Но видение не уходило. Он по–прежнему видел графа Брасса, окруженного воинами из Камарга. Среди них вообще не было женщин.

— Иссельда? — позвал он снова.

Граф Брасс проговорил мягко:

— Слушай, сынок, мы отвезем тебя в замок Брасс.

Хоукмун ощутил, как его поднимают могучие руки графа, поднося к стоявшей в ожидании лошади.

— Верхом сидеть сможешь? — спросил граф Брасс.

— Да. — Хоукмун вскарабкался в седло рогатого жеребца и выпрямился, слегка покачнулся, нащупывая стремена. Он улыбнулся. — А ты всё еще призрак, граф Брасс? Или же ты окончательно вернулся к жизни? Я ведь говорил, что отдам что угодно, чтобы вернуть тебя в наш мир.

— Вернулся к жизни? Да я и не умирал! — Граф Брасс рассмеялся. — Неужели тебя преследуют новые страхи, Хоукмун?

— Так ты не погиб в Лондре?

— Благодаря тебе — нет. Ты спас мою жизнь. Если бы тот всадник метнул копье, я, скорее всего, был бы сейчас мертв.

Хоукмун улыбнулся про себя.

— Значит, ход событий можно изменить. И, похоже, без последствий. Но где сейчас Калан и Тарагорм? И все остальные… — Он повернулся к графу Брассу, пока они ехали рядом по знакомым болотным тропам. — Боженталь, Оладан и Д’Аверк?

Граф Брасс нахмурился.

— Мертвы вот уже пять лет. Разве ты не помнишь? Бедный мальчик, все мы пострадали в битве за Лондру. — Он кашлянул, прочищая горло. — Мы многое потеряли, служа Рунному посоху. А ты лишился разума.

— Лишился разума?

Впереди уже показались огни Эг–Морта. Хоукмун видел очертания замка Брасс на холме.

Граф Брасс снова кашлянул. Хоукмун внимательно посмотрел на него.

— Разума, граф Брасс?

— Мне не следовало так говорить. Уже скоро мы будем дома. — Граф Брасс избегал его взгляда.

Они проехали через городские ворота и начали подниматься по спирали улиц. По мере приближения к замку некоторые из солдат покидали отряд, сворачивая к казармам, расположенным в городе.

— Доброй ночи! — прокричал им на прощанье капитан Ведла.

Скоро остались только граф Брасс и Хоукмун. Они миновали замковые ворота и спешились.

Большой зал замка выглядел несколько иначе, чем помнил Хоукмун. И был каким–то пустынным.

— А Иссельда спит? — спросил Хоукмун.

— Да, — устало отозвался граф Брасс. — Спит.

Хоукмун оглядел свою покрытую коркой грязи одежду. На нем больше не было доспеха.

— Мне бы помыться и тоже лечь, — сказал он. Он пристально поглядел на графа Брасса, затем улыбнулся. — Знаешь, я был уверен, что ты погиб в битве за Лондру.

— Да, — отозвался граф Брасс тем же встревоженным тоном. — Я знаю. Но теперь тебе ясно, что я не призрак, правда?

— Совершенно верно! — Хоукмун рассмеялся от радости. — Замыслы Калана в итоге сослужили нам добрую службу, верно?

Граф Брасс нахмурился.

— Полагаю, так и есть, — произнес он неуверенно, словно не вполне понимал, о чем толкует Хоукмун.

— Вот только сам он улизнул, — продолжал Хоукмун. — Возможно, он снова нас потревожит.

— Улизнул? Нет. Он совершил самоубийство сразу после того, как вытащил у тебя из головы Черный Камень. Это из–за него страдал твой разум.

Хоукмуна охватил страх.

— Так ты ничего не помнишь о наших недавних приключениях? — Он подошел к камину, у которого грелся граф Брасс.

— Приключениях? Ты говоришь о случае в трясине? Ты ускакал, словно в забытьи, бормоча что–то о том, как ты видел меня где–то на болоте. Ведла заметил, как ты уезжал, и он предупредил меня. Потому–то мы и собрали поисковый отряд и едва успели…

Хоукмун пристально смотрел на графа Брасса, затем отвернулся. Неужели остальное ему пригрезилось? Неужели он действительно сходил с ума?

— А сколько времени я… был в этом забытьи, граф Брасс?

— Ну как же, с самой битвы за Лондру. Когда Черный Камень удалили, ты какое–то время казался вполне разумным. Но потом начал говорить об Иссельде так, словно она жива. А о некоторых живых говорил так, словно они умерли, обо мне, например. И это не удивительно, ведь ты жил в таком напряжении из–за Черного Камня…

— Иссельда! — воскликнул Хоукмун, охваченный горем. — Ты сказал, она умерла?

— Да, погибла в битве за Лондру, сражаясь наравне с другими воинами, она пала…

— Но как же дети… дети… — Хоукмун силился вспомнить имена своих детей. — Как же их звали? Никак не могу вспомнить…

Граф Брасс тяжко вздохнул и опустил на плечо Хоукмуна руку в латной перчатке.

— И о детях ты тоже говорил. Только не было никаких детей. Откуда бы им взяться?

— Не было детей…

Хоукмун ощутил странную пустоту. Он силился вспомнить слова, которые сам недавно произносил. «Я отдал бы что угодно, чтобы граф Брасс снова был жив…»

И вот теперь граф Брасс снова жив, а его любовь, его прекрасная Иссельда, его дети, они отправились в забвение — они даже и не существовали все эти пять лет, прошедших с битвы за Лондру.

— Ты кажешься более рассудительным, — заметил граф Брасс. — Я давно уже надеялся, что твой разум выздоровеет. Похоже, теперь ты исцелился.

— Исцелился? — Это слово было такой насмешкой. Хоукмун снова обернулся к графу Брассу, чтобы видеть его лицо. — И все в замке Брасс — и во всем Камарге — считали меня сумасшедшим?

— Ну, «сумасшедший» слишком сильное слово, — угрюмо заметил граф Брасс. — Ты находился в каком–то трансе, ты словно грезил событиями, которые немного отличались от тех, что происходили на самом деле… описать точнее я не могу. Если бы был жив Боженталь, наверное, он смог бы всё объяснить лучше. Может быть, он даже нашел бы способ тебе помочь. — Граф Брасс покачал тяжелой рыжеволосой головой. — Не знаю, Хоукмун.

— Но теперь я здоров, — горестно проговорил Хоукмун.

— Да, кажется, так и есть.

— Наверное, в этой реальности мне лучше бы быть безумным. — Хоукмун, тяжело шагая, направился к лестнице. — О, как же тяжела эта ноша.

Но ведь не может же быть, что всё это просто яркий сон? Ведь Иссельда была живой и дети тоже жили?

Однако воспоминания уже стирались, как стираются воспоминая о снах. У подножья лестницы Хоукмун снова обернулся к графу Брассу, который так и стоял у камина, печально опустив голову.

— Мы живы, ты и я? А наши друзья погибли. Твоя дочь погибла. Ты прав, граф Брасс, — многое потеряли мы в битве за Лондру. И твоих внуков мы тоже потеряли.

— Да, — едва слышно отозвался граф Брасс. — Можно сказать, мы лишились будущего.

Эпилог

Почти семь лет миновало с великой битвы за Лондру, когда Темной Империи был сломан хребет. И многое успело случиться за эти семь лет. Пять из них Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, страдал от безумия. Даже теперь, когда он уже два года как выздоровел, он не совсем походил на того человека, который так храбро сражался за дело Рунного посоха. Он сделался угрюмым, погруженным в себя, одиноким. Даже его старинный друг, граф Брасс, единственный выживший вместе с ним в том сражении, с трудом его узнавал.

— Это всё из–за гибели его товарищей, из–за гибели Иссельды, — шептались между собой полные сострадания обитатели возрожденного Эг–Морта. И печально глядели Дориану Хоукмуну вслед, когда он, одинокий, в очередной раз ехал через городские ворота, через широкий Камарг, через болота, где кружили гигантские алые фламинго и паслись белые быки.

А Дориан Хоукмун взбирался на невысокий холм, поднимавшийся посреди болота, здесь он спешивался и заводил лошадь наверх, где останавливался среди руин старинной церкви, построенной еще до Трагического Тысячелетия.

Он оглядывал колышущиеся волны камышей и подернутые рябью заводи, прислушивался к меланхолическим, скорбным завываниям мистраля, вторившего скорби в его глазах.

И он старался вспомнить один сон.

Сон об Иссельде и двух детях, чьи имена он не мог назвать. А были ли у них имена в том сне?

Глупый сон о том, как всё могло бы быть, если бы Иссельда выжила в битве за Лондру.

И по временам, когда солнце поднималось над широкими болотами или над заводями начинал накрапывать дождь, Хоукмун забирался на самую высокую часть стены разрушенной церкви, тянулся руками к рваным облакам, стремительно несущимся по темнеющему небу, и кричал ветру ее имя:

— Иссельда! Иссельда!

И его крик подхватывали птицы, несущиеся по небу вместе с ветром.

— Иссельда!

После Хоукмун обычно ронял голову на грудь и рыдал, не понимая, почему он до сих пор, несмотря на всю столь очевидную правду, чувствует, что однажды снова обретет утраченную любовь.

Почему его все равно терзает вопрос, если ли такие места — может быть, на какой–то иной Земле, — где мертвые до сих пор живы? Несомненно, подобная одержимость доказывает только то, что следы безумия всё еще сохранились?

Тогда он вздыхал и утирал лицо, чтобы никто, встретив его, не догадался, что он предавался горю, после чего садился верхом, а затем, с наступлением сумерек, скакал обратно в замок Брасс, где его ждал старый друг.

Где его ждал граф Брасс.

Конец пятой книги

Шестая книга Хоукмуна

Защитник Гараторма

Всем тем скитальцам, что бредут по дорогам мира, посвящается…

Часть первая

Отъезды

Глава первая

Вероятности и возможности

Дориан Хоукмун, уже не безумный, всё же пока не выздоровел. Некоторые считали, что он пострадал от Черного Камня, когда тот вынули у него изо лба. Другие утверждали, что это война с Темной Империей истощила его энергию, необходимую для полноценной жизни, и теперь энергии в нем не осталось вовсе. А кто–то был уверен, что Хоукмун скорбит об утраченной любви, Иссельде, дочери графа Брасса, которая погибла в битве за Лондру. Все пять лет, пока длилось безумие Хоукмуна, он уверял, что она жива, живет с ним в замке Брасс, родила ему сына и дочь.

Однако если причины помешательства Хоукмуна становились предметом споров, которые велись в тавернах и на постоялых дворах Эг–Морта, городка, стоявшего под защитой замка Брасс, то сам факт его нездоровья был очевиден всем.

Хоукмун погрузился в мрачные думы.

Хоукмун чахнул и избегал общества людей, даже общества доброго друга графа Брасса. Хоукмун сидел в одиночестве в маленькой комнатке наверху самой высокой замковой башни и, подперев голову кулаком, смотрел на болота, на заросли камыша, на заводи, но его взгляд не сосредотачивался ни на диких белых быках, ни на рогатых конях, ни на гигантских алых фламинго Камарга — он смотрел в даль, бесконечную и непостижимую.

Хоукмун пытался вспомнить один сон или же безумную фантазию. Он пытался вспомнить Иссельду. Он пытался вспомнить имена детей, которых воображал себе, пока был безумен. Однако Иссельда оставалась тенью, и он совершенно не видел лиц детей. Почему же его гложет тоска? Почему не оставляет столь глубокое и непреходящее ощущение потери? Почему по временам он тешит себя мыслью, что всё переживаемое им сейчас и есть безумие, а вот его сон — сон об Иссельде и детях — реальность?

Хоукмун больше не узнавал себя и в итоге лишился желания общаться с другими. Он стал призраком. Он бродил по комнатам привидением. Печальным привидением, которое способно лишь рыдать, стенать и вздыхать.

В своем помешательстве, говорили в народе, он хотя бы сохранял достоинство. По крайней мере, в этом наваждении он жил полной жизнью.

— Безумным он был счастливее.

Хоукмун согласился бы с этими утверждениями, если бы ему сообщили о них.

Когда Хоукмун покидал башню, он проводил время в комнате, где находились его военные макеты: высокие скамьи, на которых стояли модели городов и замков, осажденные тысячами фигурок солдат. В своем безумии он поручил изготовить несметное их полчище Бейонну, местному мастеру. Чтобы отпраздновать победы над лордами Гранбретани, как он пояснил Вейонну. Несколько фигурок из раскрашенного металла изображали самого герцога Кёльнского, графа Брасса, Иссельду, Боженталя, Гюйама Д’Аверка и Оладана из Булгарских гор — героев Камарга, большинство из которых полегло в Лондре. Имелись здесь и фигурки его заклятых врагов, лордов в звериных масках: барон Мелиадус в маске волка, король Хуон в Тронной Сфере, Шенегар Тротт, Адаз Промп, Асровак Микошевар и его жена Флана (ныне благородная королева Гранбретани). Пехота, кавалерия и воздушные войска Темной Империи были выстроены рядами перед воинством хранителей Камарга, перед Воинами Рассвета, перед солдатами из сотен малых народов.

И Дориан Хоукмун двигал эти фигурки по огромным доскам, пробуя то одну комбинацию, то другую, он проигрывал тысячи вариантов развития одной и той же битвы, чтобы понять, как мог бы измениться ее ход. И его налитые свинцом пальцы часто касались фигурок, изображавших погибших друзей, а чаще всего — фигурки Иссельды. Как же можно ее спасти? Какая последовательность событий гарантирует ей дальнейшую жизнь?

По временам в комнату заходил граф Брасс, во взгляде его читалась тревога. Он запускал пальцы в седеющие рыжие волосы, наблюдая, как Хоукмун с головой погружается в миниатюрный мир, то двигая в наступление отряд конников, то отводя назад ряды пехоты. Хоукмун в такие моменты либо не осознавал присутствия графа Брасса, либо предпочитал не обращать внимания на старого друга, пока граф Брасс не начинал покашливать или каким–нибудь иным способом не давал знать о себе. Тогда Хоукмун поднимал голову, но взгляд его был обращен внутрь себя, затуманенный, недружелюбный, и тут граф Брасс мягко осведомлялся о его здоровье.

Хоукмун отрывисто отвечал, что с ним всё хорошо.

Граф Брасс кивал и говорил, что рад это слышать.

Хоукмун с нетерпением ждал, желая вернуться к игрушечным маневрам, пока граф Брасс окидывал взглядом комнату, осматривал боевые построения или же делал вид, что восхищается избранной Хоукмуном тактикой очередного боя.

Потом граф Брасс говорил:

— Сегодня утром еду инспектировать башни. Погода прекрасная. Может быть, поедешь со мной, Дориан?

Дориан Хоукмун отрицательно мотал головой.

— Мне необходимо кое–что сделать.

— Здесь? — Граф Брасс обводил взмахом руки широкое игровое поле. — Какой в этом смысл? Они умерли. Всё кончено. Неужели твои умозрительные построения вернут их? Ты просто как какой–нибудь мистик — боевой маг — считаешь, что, двигая неодушевленные копии, сможешь изменить реальность. Ты только мучаешь себя. Как можно изменить прошлое? Забудь! Забудь, герцог Дориан.

Но герцог Кёльнский лишь поджимал губы, как будто граф Брасс отпустил какое–то особенно оскорбительное замечание, и снова сосредотачивал внимание на игрушках. Граф Брасс вздыхал, пытаясь придумать что–нибудь еще, но затем просто выходил из комнаты.

Угрюмое настроение Хоукмуна влияло на атмосферу замка, и раздавались даже голоса, что, хоть герцог, конечно, герой битвы за Лондру, ему следует вернуться в Германию, в родные края, которые он не посещал с момента пленения лордами Темной Империи после битвы за Кёльн. Сейчас, вместо монархии, последним представителем которой был Хоукмун, там правил избранный совет граждан во главе с каким–то дальним его родственником. Однако Хоукмуну даже не приходило в голову, что он может жить где–то еще, кроме покоев в замке графа Брасса.

Но иногда даже сам граф Брасс думал про себя, что Хоукмуну было бы лучше погибнуть в Лондре. Погибнуть в тот же миг, когда погибла Иссельда.

И вот так проходили печальные месяцы, наполненные скорбью и бессмысленными мечтами. Разум Хоукмуна всё сильнее сосредотачивался на одном–единственном предмете, и он в итоге начал даже забывать о пище и сне.

Граф Брасс обсуждал новую проблему со старым товарищем, капитаном Йозефом Ведлой, но им так и не удалось найти решение.

Они просиживали долгие часы в удобных креслах по сторонам огромного камина в главном зале замка, потягивая местное вино и обсуждая меланхолию Хоукмуна. Оба они были солдаты, а граф Брасс еще и правитель, однако ни один из них не знал даже слов, способных описать болезнь души.

— Упражнения на свежем воздухе помогут, — сказал однажды вечером капитан Йозеф Ведла. — В теле, которое бездействует, разум разлагается. Это хорошо известно.

— Да, и здоровый разум сам это сознает. Но как убедить больной разум в благотворности подобных действий? — отозвался граф Брасс. — Чем дольше он остается в своих комнатах, играя с этими чертовыми моделями, тем хуже ему становится. А чем ему хуже, тем труднее нам достучаться до рациональной части его сознания. Смена времен года ничего для него не значит. Ночь для него ничем не отличается от дня. Меня бросает в дрожь, стоит лишь подумать, что, должно быть, творится у него в голове!

Капитан Ведла кивнул.

— Прежде он никогда не был склонен копаться в себе. Он был мужчина. Солдат. Разум без телесности — это все–таки слишком заумно. А он слыл человеком практическим. Иногда мне кажется, что он стал совершенно другой личностью. Как будто душа прежнего Хоукмуна бежала из его тела в страхе перед Черным Камнем и ее место заняла совсем другая душа!

Граф Брасс улыбнулся при этих словах.

— А ты на старости лет сделался фантазером. Хвалишь прежнего Хоукмуна за то, что он был человеком практичным, а потом выдвигаешь подобные предположения!

Капитан Ведла тоже невольно улыбнулся.

— Справедливо, граф Брасс! Однако, когда размышляешь о могуществе, каким обладали лорды Темной Империи, и вспоминаешь, какие силы помогали нам самим в нашей борьбе, разве подобное предположение не кажется имеющим под собой основания?

— Возможно. И если бы состоянию Хоукмуна не было более простого объяснения, я, возможно, согласился бы с подобной теорией.

Капитан Ведла смутился, пробормотав:

— Это всего лишь теория. — Он поднял бокал, посмотрев сквозь него на огонь камина, на играющее в стекле густо–красное вино. — Несомненно, этот напиток побуждает меня выдвигать подобные теории!

— Кстати о Гранбретани, — сказал граф Брасс чуть погодя. — Интересно, как королева Флана решила проблему упорствующих в своих заблуждениях старых лордов, которые до сих пор, как следует из ее писем, обитают в самых темных и недоступных частях Лондры? В последнее время от нее редко приходят новости. Возможно, ситуация ухудшилась, и она вынуждена уделять ей больше внимания.

— Но ведь недавно от нее было письмо?

— Да. Гонец привез. Два дня назад. Точно. Только письмо оказалось короче, чем обычно. Оно было почти официальное. В основном традиционное приглашение навещать ее, когда мне будет угодно.

— А не может быть так, что она обиделась, ведь ты то и дело отказываешься от ее гостеприимства? — предположил Ведла. — Может, она решила, что ты не испытываешь по отношению к ней дружеских чувств?

— Напротив, она всегда в моем сердце, вместе со светлой памятью о моей покойной дочери.

— Но ей–то ты об этом не говорил? — Ведла подлил себе вина. — А женщинам, между прочим, необходимо слышать такое. Даже королевам.

— Флана выше подобной ерунды. Она слишком умна для этого. Слишком тонко чувствует. Слишком добра.

— Возможно, — отозвался капитан Ведла таким тоном, словно сомневался в словах графа Брасса.

Граф Брасс понял его намек.

— Хочешь сказать, что я должен писать ей… более многословно?

— Ну… — капитан Ведла улыбнулся.

— У меня никогда не было способностей к литературе подобного рода.

— Твой стиль изложения (на любую тему) в лучшем случае обычно напоминает коммюнике, составленное в разгар битвы, — заметил капитан Ведла. — Но я ни в коем случае не хочу сказать, что это недостаток. Скорее, наоборот.

Граф Брасс пожал плечами.

— Мне хотелось бы, чтобы Флана знала, что я вспоминаю о ней с неизменной теплотой. Однако писать об этом я не могу. Неверное, мне стоит съездить в Лондру — принять ее приглашение. — Он окинул взглядом полный теней зал. — Сменю обстановку. В последнее время здесь что–то стало слишком мрачно.

— Можешь взять с собой Хоукмуна. Он когда–то горячо поддерживал Флану. Поездка к ней, наверное, единственное, что сможет оторвать его от игрушечных солдатиков.

Капитан Ведла поймал себя на том, что говорит с сарказмом, и тут же об этом пожалел. Он действительно сочувствовал Хоукмуну, уважал его, даже в его нынешнем состоянии. Однако мрачное настроение Хоукмуна в последнее время передавалось всем, кто сталкивался с ним, пусть даже ненадолго.

— Я предложу ему, — сказал граф Брасс.

Граф Брасс понимал собственные чувства. Часть его хотела немного отдохнуть от Хоукмуна. Однако совесть не позволяла уехать одному, не сообщив о поездке старому другу. Да и Ведла прав. Поездка в Лондру, наверное, отвлечет Хоукмуна от угрюмых размышлений. Впрочем, может быть, и не отвлечет. В этом случае, предчувствовал граф Брасс, путешествие и визит к королеве потребуют от него и от остального посольства большого напряжения душевных сил, даже по сравнению с тем, что они испытывают сейчас, в стенах замка Брасс.

— Поговорю с ним утром, — решил граф Брасс, поразмыслив. — Может быть, если он вернется в настоящую Лондру, отвлекшись от ее модели, меланхолия покинет его…

Капитан Ведла поддержал идею.

— Наверное, нам надо было подумать об этом уже давно.

Граф Брасс возмутился про себя, решив, что капитан Ведла преследует личные цели, предлагая ему взять Хоукмуна в Лондру.

— А ты поедешь с нами, капитан Ведла? — спросил он, чуть улыбнувшись.

— Но кто–то же должен остаться здесь вместо тебя… — отозвался Ведла. — Однако если герцог Кёльнский откажется от поездки, тогда я, конечно, буду рад тебя сопровождать.

— Я тебя понял, капитан.

Граф Брасс откинулся на спинку кресла, потягивая вино и поглядывая на старинного товарища с изрядной долей иронии.

Когда капитан Йозеф Ведла ушел, граф Брасс еще немного посидел в кресле. Он всё еще улыбался. Ему хотелось растянуть момент веселья, потому что он не испытывал ничего похожего уже целую вечность. Но теперь, когда мысль была высказана, он уже с нетерпением ждал поездки в Лондру, потому что только сейчас понял, до какой степени тоскливой стала атмосфера в замке Брасс, который некогда считался чудесным местом.

Он перевел взгляд на закопченные балки под крышей, печально размышляя о том, каким стал Хоукмун. Он подумал, а хорошо ли, в самом деле, что поражение Темной Империи принесло в мир спокойствие. Вполне вероятно, что Хоукмун, даже больше него самого, тот человек, который ощущает себя живым только в момент угрозы. Если, к примеру, в Гранбретани творится какая–то смута — если оставшиеся бунтари и ренегаты из числа побежденных всерьез угрожают власти Фланы, — наверное, неплохо попросить Хоукмуна заняться ими лично, разыскать и обезвредить.

Граф Брасс чувствовал, что подобного рода дело — единственное занятие, способное спасти его друга. Он интуитивно догадывался, что Хоукмун рожден не для мирной жизни. Есть такие мужчины, судьба которых — воевать на стороне добра или зла (если между двумя этими сторонами вообще есть какая–нибудь разница), и Хоукмун явно один из них.

Граф Брасс вздохнул и сосредоточился на новом плане. Утром он напишет Флане и сообщит об их приезде. Будет интересно посмотреть, как изменился этот странный город с его последнего визита в качестве завоевателя.

Глава вторая

Граф Брасс отправляется в путешествие

— Передавай королеве Флане мои наилучшие пожелания, — произнес Дориан Хоукмун отстраненным голосом. Он говорил, вepтя в бескровных пальцах крошечную копию Фланы. Граф Брасс сомневался, сознает ли Хоукмун, что успел взять фигурку. — Скажи ей, что я недостаточно хорошо себя чувствую, чтобы путешествовать.

— Ты почувствуешь себя лучше, как только отправишься в путь, — заверил граф Брасс.

Он успел отметить, что Хоукмун завесил окна темными гобеленами. Комната была освещена лампами, хотя время шло к полудню. Атмосфера стояла затхлая, нездоровая, отравленная воспоминаниями.

Хоукмун потер шрам на лбу, где некогда помещался Черный Камень. Кожа у него на лице была цвета воска. Глаза горели пугающим, лихорадочным огнем. Он так исхудал, что одежда на нем колыхалась, словно спущенный флаг. Он стоял, упершись взглядом в стол, на котором возвышалась выполненная со всеми подробностями модель Лондры, с тысячами безумных башен, связанных между собой лабиринтом коридоров, чтобы их обитатели не видели солнечного света.

Внезапно графа Брасса осенило, что Хоукмун подцепил свою болезнь от тех, кого завоевал. Он не удивился бы даже, если бы Хоукмун вдруг начал надевать на себя сложно сконструированную и украшенную каменьями маску.

— Лондра изменилась, — сказал он вслух, — с тех пор, как ты видел город в прошлый раз. Я слышал, башни разрушены, широкие улицы засажены цветами, разбиты парки, проложены широкие проспекты вместо тоннелей.

— Да, знаю, — отозвался Хоукмун безо всякого интереса. Он отвернулся от графа Брасса и принялся выдвигать за стены Лондры отряд кавалерии Темной Империи. Кажется, он проигрывал ситуацию, когда Темная Империя наносит поражение графу Брассу и остальным поборникам Рунного посоха. — Должно быть, там исключительно… прекрасно. Однако мне важно помнить Лондру именно такой. — Его голос сделался резким, надтреснутым. — В какой погибла Иссельда.

У графа Брасса промелькнула мысль, не винит ли Хоукмун его в том, что он заодно с убившими Иссельду. Он отмахнулся от этой мысли. И сказал:

— Но как же путешествие? Разве оно не взбодрит тебя? Последний раз, когда ты видел внешний мир, он лежал в руинах, разоренный. Теперь же он снова процветает.

— У меня здесь важные дела, — заявил Хоукмун.

— Что еще за дела? — почти гневно спросил граф Брасс. — Ты же не покидал покои несколько месяцев.

— Существует ответ, — коротко пояснил Хоукмун, — на всё это. Есть способ отыскать Иссельду.

Граф Брасс пожал плечами.

— Она умерла, — произнес он мягко.

— Она жива, — пробормотал Хоукмун. — Она жива. Где–то в ином месте.

— Мы с тобой однажды уже согласились, что жизни после смерти не существует, — напомнил граф Брасс другу. — Разве что ты вызовешь призрак. Неужели ты был бы счастлив, если бы сюда явилась тень Иссельды?

— Если бы мне удалось призвать хотя бы тень — да.

— Ты любишь покойницу, — произнес граф Брасс негромким, встревоженным голосом. — И из–за этого ты полюбил саму смерть.

— А что мне любить в жизни?

— Много всего. Ты мог бы понять это, отправившись со мной в Лондру.

— Я не испытываю желания видеть Лондру. Ненавижу этот город.

— В таком случае составь мне компанию хотя бы на часть пути.

— Нет. Я снова впадаю в грезы. И в грезах я становлюсь ближе к Иссельде и к нашим детям.

— Никаких детей никогда не существовало. Ты сам их придумал. Ты вообразил их, когда был безумен.

— Нет. Ночью, во сне, меня называли другим именем, хотя сам я был тем же человеком. Странное, архаичное имя. Такие имена давали еще до Трагического Тысячелетия. Джон Дейкер. Вот это имя. И Джон Дейкер отыскал Иссельду.

Граф Брасс был готов зарыдать, слушая исступленное бормотанье друга.

— Эти умозаключения — эти сны — лишь усиливают твою боль, Дориан. От них трагедия только разрастается, а не уменьшается. Поверь мне. Я говорю правду.

— Я понимаю, что ты желаешь мне добра, граф Брасс. Я уважаю твое мнение, и я понимаю, что, по твоим ощущениям, ты помогаешь мне. Но прошу тебя, пойми, что это не помощь. Я обязан двигаться дальше по своему пути. Я точно знаю, что он приведет меня к Иссельде.

— Что ж, — скорбно отозвался граф Брасс. — С этим я соглашусь. Этот путь приведет тебя к смерти.

— Если проблема только в этом, меня она не волнует. — Хоукмун снова перевел взгляд на графа Брасса. Граф ощутил, как его пробрал озноб при виде этого исхудавшего, белого лица с ярко горящими глазами, глубоко запавшими в глазницах.

— Боже, Хоукмун, — произнес он. — Хоукмун…

И он двинулся к двери и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

И он услышал, как Хоукмун прокричал ему вслед пронзительным, истерическим голосом:

— Я обязательно ее найду, граф Брасс!

На следующий день Хоукмун отдернул гобелен на окне, чтобы взглянуть на двор. Граф Брасс отбывал. Его свита уже сидела верхом на прекрасных больших конях, покрытых красными попонами, — это был цвет графа Брасса. На зачехленных огненных копьях развевались ленты и флажки, плащи хлопали на ветру, яркие доспехи сверкали в свете раннего утра. Лошади всхрапывали и переступали копытами. Вокруг сновали слуги, завершая последние приготовления, поднося всадникам согревающие напитки. А потом вышел сам граф Брасс и сел на гнедого жеребца, его медный доспех вспыхнул, словно охваченный пламенем. Граф посмотрел на окно Хоукмуна и на мгновение задумался. Затем выражение его лица изменилось, и он что–то приказал одному из людей. Хоукмун наблюдал.

Глядя вниз, на замковый двор, он никак не мог отделаться от ощущения, что наблюдает за особенно хорошо сделанными моделями, эти модели двигались и разговаривали, но все равно оставались моделями. Ему казалось, он может спуститься и передвинуть всадника на другой конец двора или же взять самого графа Брасса и переставить его подальше от Лондры, развернув в совершенно другом направлении. Его не покидало смутное раздражение, какое вызывал старый друг, не способный его понять. Иногда приходила мысль, во сне, что граф Брасс купил жизнь ценой жизни дочери. Но разве такое возможно? Никто никакими силами не заставил бы его пойти на такое. Наоборот, бравый старый воин не задумываясь отдал бы жизнь за любимую дочку. И всё же Хоукмун никак не мог отделаться от гнусной мысли.

Несколько мгновений он ощущал сожаление, размышляя, не согласиться ли всё же сопровождать графа Брасса в Лондру. Он смотрел, как вперед выезжает капитан Йозеф Ведла, приказывая поднять решетку в воротах. Граф Брасс оставил Хоукмуна править вместо себя, хотя на самом деле его сенешали и ветераны–стражники Камарга могли прекрасно справиться без него, не требуя от Хоукмуна принятия решений.

Нет, думал Хоукмун. Сейчас не время для действий, сейчас время для размышлений. Он твердо вознамерился осуществить идеи, крутившиеся где–то на периферии сознания, куда он пока что и сам не мог проникнуть. Пусть старые друзья с презрением относятся к его «игре в солдатики», он знал, что, расставляя фигурки на тысячи разных позиций, он, возможно, в какой–то момент выпустит на свободу те мысли, те смутные ощущения, которые помогут ему осознать истинную суть положения. А когда он постигнет суть, тогда он наверняка сможет отыскать живую Иссельду. И еще он почти не сомневался, что найдет и двоих детей — вероятно, мальчика и девочку. Его пять лет считали сумасшедшим, но он был совершенно уверен, что никакой он не безумец. Он полагал, что слишком хорошо знает себя: если бы он вдруг сошел с ума, то вел бы себя совсем не так, как описывали его друзья.

Граф Брасс и его свита уже махали остающимся в замке, проезжая через верхние ворота и пускаясь в долгий путь до Лондры.

Несмотря на все подозрения графа Брасса, Дориан Хоукмун по–прежнему питал к старому другу огромное почтение. Наблюдая за отъездом графа Брасса, он ощущал горечь сожаления. Беда Хоукмуна заключалась в том, что он больше не умел выражать те чувства, которые испытывал. Настолько глубоко погрузился он в размышления, настолько был поглощен задачей, которую пытался решить, одержимо переставляя по доске крошечные фигурки.

Хоукмун так и смотрел вслед графу Брассу и его отряду, пока те спускались по спиральным улицам Эг–Морта. На тротуарах стоял народ, желавший графу счастливого пути. Наконец отряд добрался до городской стены и поскакал по широкой дороге через болота. Хоукмун смотрел вслед отряду, пока тот не скрылся из виду, после чего снова сосредоточил внимание на фигурках с доски.

В данный момент он проигрывал вариант, когда Черный Камень оказался вставлен в голову не ему, а Оладану из Булгарских гор и не было возможности призвать на помощь Легион Рассвета. Возможно ли в таком случае поражение Темной Империи? И если поражение возможно, каким образом его добиться? Он подошел к моменту, до которого доходил уже сотни раз, и снова принялся переигрывать битву за Лондру. Но на этот раз его осенило, что его самого могут убить. Спасет ли его смерть жизнь Иссельды?

Если он надеялся, снова и снова переиначивая события прошлого, отыскать способ к воплощению истины, скрытой, как он считал, в его сознании, он снова не преуспел. Он завершил все тактические ходы, отметил возникновение новых вероятностей и принялся размышлять над очередным вариантом. Как бы ему хотелось, чтобы Боженталь уцелел в битве за Лондру. Боженталь столько знал, он помог бы ему выстроить верную цепочку рассуждений.

Кроме того, ему могли бы помочь посланцы Рунного посоха, Воин из гагата–и–золота, Орланд Фанк или мистический Джехамия Коналиас, утверждавший, что сам он даже не человек. Хоукмун призывал их на помощь темными ночами, только они так и не приходили. Рунному посоху сейчас ничто не угрожало, и они не нуждались в помощи Хоукмуна. Он чувствовал себя брошенным на произвол судьбы, хотя умом понимал, что они ничем ему не обязаны.

Однако возникал вопрос: имеет ли Рунный посох отношение к тому, что случилось с Хоукмуном, к тому, что происходит с ним теперь? Не нависла ли над диковинным артефактом новая угроза? Не вызвал ли он к жизни новую цепочку событий, не рисует ли новый узор судьбы? Хоукмуна не покидало ощущение, что в его нынешнем положении кроется нечто большее, чем можно увидеть в простых фактах. Рунный посох и его слуги управляли им, как он теперь управляет игрушечными солдатиками. Уж не используют ли его снова? И не по этой ли причине он сосредоточился на моделях людей, обманывая себя, будто он что–то контролирует, тогда как на самом деле контролируют его?

Он отбросил от себя подобные мысли. Ему необходимо заняться проверкой новых предположений.

Вот так Хоукмун всеми силами отказывался посмотреть в глаза правде.

Притворяясь, будто занимается поисками истины, притворяясь, что преследует своими упражнениями одну–единственную цель, он бежал правды. Потому что вся правда о его нынешнем положении была ему невыносима.

Впрочем, люди поступают так испокон веку.

Глава третья

Леди в полном доспехе

Прошел месяц.

Двадцать возможных сценариев судьбы были проиграны на макете Хоукмуна. Но Иссельда не стала ближе к нему, даже во сне.

Небритый, с покрасневшими глазами, с нечистой, шелушащейся кожей, ослабевший от недоедания, вялый от нехватки физических упражнений, Дориан Хоукмун совсем не походил на прежнего героя — ни разумом, ни характером, ни даже телом. Он выглядел на тридцать лет старше своего возраста. Одежда на нем, грязная, вытертая, дурно пахнущая, превратилась в нищенские обноски. Немытые патлы сальными прядями спадали на лицо. В бороде торчал не поддающийся определению мусор. Хоукмун сипел, бормотал что–то себе под нос, заходился кашлем. Его слуги всеми правдами и неправдами избегали его. Он не имел причин звать их, поэтому и не замечал их отсутствия.

Он изменился до неузнаваемости, этот человек, которого некогда величали героем Кёльна, защитником Рунного посоха, великим воином, сумевшим повести за собой угнетенных и с ними одержать победу над Темной Империей.

Жизнь ускользала от него, хотя он сам этого не сознавал.

Одержимый поиском иных вариантов развития судьбы, он был близок к тому, чтобы положить конец собственной, — он уничтожал себя.

Сны его изменились. И, поскольку они изменились, он стал спать даже меньше, чем прежде. В его снах звучало четыре имени. Одно из них было Джон Дейкер, но гораздо чаще он ощущал близость других имен: Эрикёзе и Урлик. И лишь четвертое имя ускользало от него, хотя он и знал, что оно рядом. Проснувшись, он никогда не мог вспомнить четвертое имя. Он начал интересоваться всерьез, существует ли такое явление, как реинкарнация. Может, он вспоминает прежние жизни? Этот

вывод подсказывала ему интуиция. Впрочем, здравый смысл не мог примириться с подобной идеей.

Во снах он время от времени встречал Иссельду. Во снах он вечно был встревожен чем–то, вечно придавлен ощущением тяжкой ноши, вины. Он постоянно чувствовал, что обязан что–то сделать, только никак не мог вспомнить, что именно. Неужели он проживал другие жизни, столь же трагичные, как эта? Мысль о том, что трагедия длится вечно, оказалась для него слишком тяжела. Он гнал ее прочь раньше, чем успевал додумать до конца.

И всё же идеи эти были смутно знакомы ему. Где он слышал о них? В других, более ранних, снах? В каких–то разговорах? От Боженталя? В Днарке, далеком городе Рунного посоха?

Он начал ощущать надвигающуюся угрозу. Он начал сознавать ужас. Даже фигурки на игровой доске были частично позабыты. Он начал видеть тени, двигавшиеся на периферии зрения.

Откуда взялся этот страх?

Он решил, что, наверное, уже приблизился к тому, чтобы открыть правду об Иссельде, но некие силы стараются его остановить, силы, способные убить его в тот миг, когда он вот–вот поймет, как ее найти.

Единственный вариант, какого Хоукмун не рассматривал, — единственный ответ, не приходивший ему в голову, — что на самом деле то был страх себя самого, страх посмотреть в лицо неприятной правде. Это над его ложью нависла угроза, над спасительной ложью, и он, как большинство людей, сражался, защищая эту ложь, прогоняя ее обидчиков.

Как раз в это время он начал подозревать, что слуги в замке в сговоре с его врагами. Он был уверен, что они пытаются его отравить. Он завел привычку запирать двери и отказывался открывать, когда слуги приходили, чтобы выполнить повседневную работу по дому. Он ел лишь для того, чтобы не умереть. Он пил только дождевую воду, собирая ее в чашки, выставленные за окно. Но усталость то и дело наваливалась на ослабевшее тело, а потом сон брал верх над человеком, обитавшим в темноте.

Сами по себе сны были не лишены приятности: красивые пейзажи, удивительные города, сражения, в которых Хоукмун не участвовал в реальности, странные, незнакомые люди, каких Хоукмун никогда не встречал даже во время самых удивительных путешествий, совершённых по требованию Рунного посоха. И всё же они наводили на него страх. В его снах появлялись и женщины, и среди них, возможно, даже Иссельда, однако он не испытывал радости при виде этих женщин — лишь дурные предчувствия захлестывали его. А однажды ему мимоходом приснилось, что он заглянул в зеркало и увидел вместо своего отражения женское лицо.

Как–то утром Хоукмун очнулся от забытья, но не встал, сразу же кинувшись к столу с макетами, как это повелось, а остался лежать, уставившись на балки под потолком. В мутном свете, проникающем сквозь завешенное гобеленом окно, он вполне отчетливо увидел голову и плечи человека, который сильно походил на покойного Оладана. Сходство проскальзывало скорее в повороте головы, в выражении лица, в глазах. У человека были длинные черные волосы, прикрытые широкополой шляпой, а на плече сидела небольшая черно–белая кошка. Хоукмун безо всякого удивления отметил, что у кошки крылья, аккуратно сложенные за спиной.

— Оладан? — произнес Хоукмун, хотя и понимал, что это вовсе не Оладан.

Лицо расплылось в улыбке, рот раскрылся, как будто человек собирался ответить.

Затем видение исчезло.

Хоукмун укрылся с головой грязными шелковыми простынями и остался лежать, дрожа. Он начал догадываться, что снова сходит с ума, что, наверное, граф Брасс в итоге оказался прав и все пять последних лет его терзали галлюцинации.

Позже Хоукмун встал и снял с зеркала тряпки. За несколько недель до того он набросил на зеркало одежду, не желая больше видеть свое отражение.

Он поглядел на оборванца, который таращился на него из мутного стекла.

— Я вижу перед собой сумасшедшего, — пробормотал Хоукмун. — Умирающего сумасшедшего.

Отражение в точности повторило движение его губ. Глаза человека в зеркале нагоняли страх. В центре лба у него виднелся бледный шрам, совершенно круглый, на том месте, где когда–то покоился Черный Камень, способный пожирать человеческий разум.

— Есть и другие вещи, способные пожирать человеческий разум, — пробурчал герцог Кёльнский. — Более изощренные, чем камни. Куда более скверные, чем камни. Как же ловко лорды Темной Империи отомстили мне уже после смерти. Убив Иссельду, они обрекли меня на медленное умирание.

Хоукмун снова завесил зеркало и тоненько вздохнул. С трудом подволакивая ноги, вернулся к своему ложу и сел, уже не осмеливаясь взглянуть на потолок, где он недавно видел человека, так похожего на Оладана.

Он примирился с фактом собственной немощности, собственной смерти, собственного безумия. Слабо пожал плечами.

— Я был солдатом, — сказал он себе. — А стал дураком. Я обманул себя самого. Думал, смогу достичь того, чего достигают великие ученые и чародеи, чего добиваются философы. Хотя никогда не обладал нужными способностями. Я превратил себя из рационального человека, практика, в эту ходячую хворобу. Слушай меня. Слушай, Хоукмун! Ты сейчас говоришь сам с собой. Ты заговариваешься. Ты бредишь. Ты хнычешь. Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, тебя уже поздно спасать. Ты сгнил заживо.

Тонкая улыбка растянула растрескавшиеся губы.

— Твоя судьба была сражаться, носить меч, совершать военные ритуалы. А теперь твоим полем боя стали макеты, у тебя не хватит сил, чтобы поднять кинжал, не говоря уже о мече. Ты не смог бы сейчас усидеть на лошади, даже если бы захотел.

Он упал на засаленную подушку. Закрыл лицо руками.

— Пусть эти твари приходят, — сказал он. — Пусть мучают меня. Это правда. Я безумен.

Он вздрогнул, уверенный, что услышал рядом чей–то стон. Он заставил себя посмотреть.

Оказалось, это простонала дверь. Слуга толкнул ее, открывая. И остался нервно топтаться в дверном проеме.

— Мой господин?

— Что, Вуазан, все уже говорят, что я безумен?

— Мой господин?

Слуга был старый, один из немногих, кто до сих пор регулярно наведывался к Хоукмуну. Он прислуживал герцогу Кёльнскому с его самого первого приезда в замок Брасс. И всё же в глазах старика читался испуг, когда он отвечал Хоукмуну.

— Так что, Вуазан, говорят?

Вуазан развел руками.

— Некоторые говорят, мой господин. Другие считают, что ты нездоров, что это телесная болезнь. Мне несколько раз хотелось позвать доктора…

Хоукмун ощутил, как в нем всколыхнулись прежние подозрения.

— Доктора? Какого–нибудь отравителя?

— О, нет–нет, мой господин.

Хоукмун взял себя в руки.

— Нет, разумеется, нет. Я ценю твою заботу, Вуазан. Что ты мне принес?

— Ничего, мой господин, если не считать новостей.

— От графа Брасса? Как поживает граф Брасс в Лондре?

— Не от графа Брасса. В замке Брасс гость. Насколько я понял, старинный друг графа. Узнав, что граф Брасс в отъезде и ты исполняешь его обязанности, гость попросил об аудиенции.

— Меня? — Хоукмун мрачно усмехнулся. — А они там, во внешнем мире, знают, во что я превратился?

— Думаю, нет, мой господин.

— И что ты сказал этому гостю?

— Что ты нездоров, но я доложу о его прибытии.

— Это ты и сделал.

— Да, мой господин, сделал. — Вуазан колебался. — Мне передать, что ты не в том состоянии…

Хоукмун хотел было кивнуть, но затем передумал, рывком выбрался из постели и встал.

— Нет. Я приму его. В большом зале. Я спущусь сам.

— Не хочешь ли… привести себя в порядок, мой господин? Подать тебе горячей воды… туалетные принадлежности?

— Нет. Я спущусь всего на несколько минут.

— Я объявлю о твоем решении.

Вуазан торопливо вышел из покоев Хоукмуна, явно встревоженный его решением.

Хоукмун сознательно и злонамеренно не попытался хоть как–то привести себя в порядок. Пусть визитер увидит его во всей красе.

Кроме того, он ведь действительно безумен. Вдруг всё это очередная его фантазия. Он может находиться сейчас где угодно: в постели, перед своими макетами, даже, может, скачет через болота, — а сам считает, что происходит именно то, что происходит в данный момент. Покинув спальню, Хоукмун прошел через комнату, где на столах были расставлены фигурки, он смёл ряды солдат грязными рукавами, расшвырял постройки, пнул ножку стола так, что в городе Кёльне разразилось настоящее землетрясение.

Выйдя на лестничную площадку, он заморгал, ослепленный светом, лившимся из двух высоких цветных окон. От света защипало глаза.

Хоукмун подошел к лестнице, которая спиралью спускалась в большой зал. Схватился за перила, ощутив головокружение. Собственная слабость привела его в изумление. Он предвкушал, как будет потрясен его появлением гость.

Молодой слуга поспешил ему помочь, и Хоукмун тяжело оперся на руку юноши, после чего они медленно сошли вниз.

И наконец–то оказались в большом зале.

Некто в полном доспехе стоял, рассматривая военные трофеи графа Брасса: копье и порубленный щит, отнятый у Орсона Каха много лет назад во время войны Рейнских Городов.

Хоукмун совершенно не узнавал прибывшего гостя. Тот был невысокий, плотный и весь какой–то воинственный. Скорее всего, какой–нибудь боевой товарищ графа, из тех времен, когда граф еще командовал наемниками.

— Приветствую тебя, — проскрежетал Хоукмун. — Пока что я за коменданта крепости.

Гость обернулся. Холодные серые глаза прошлись по Хоукмуну с головы до пят. Потрясения в них не отразилось, не отразилось вообще ничего, когда визитер шагнул вперед, протягивая руку.

Зато в тот же миг изумление отразилось на лице Хоукмуна.

Потому что его гость, облаченный в видавший виды полный доспех, оказался женщиной средних лет.

— Герцог Дориан? — спросила она. — Я Катинка ван Бек. Много ночей я провела в пути.

Глава четвертая

Вести из-за Булгарских гор

— Я родилась в поглощенной морем Голландии, — сказала Катинка ван Бек, — хотя родители моей матери были купцами из Московии. Когда наша страна сражалась с Бельгийскими Штатами, вся моя родня погибла, а сама я попала в плен. Некоторое время я провела — можешь сам догадаться, в каком качестве, — в свите князя Лобковица Берлинского. Он заключил союз с бельгийцами в той войне, и я оказалась частью его добычи.

Она умолкла, чтобы взять с тарелки еще один ломтик холодной говядины. Доспех она сняла, оставшись в простой шелковой рубахе и синих хлопковых брюках. Хотя она сидела, опираясь локтями о стол, в разговоре высказывалась резко и вовсе не по–женски, при этом она была не лишена некоторой женственности, и Хоукмун поймал себя на том, что она очень ему нравится.

— Так вот, я много времени проводила среди воинов, и мне очень захотелось в какой–то момент овладеть их умениями. Они откровенно забавлялись, обучая меня сражаться мечом и стрелять из лука, а я же прикидывалась, будто владею оружием кое–как, еще долго после того, как овладела им в совершенстве. Таким способом мне удалось не вызвать никаких подозрений, пока у меня зрел план.

— Ты собиралась бежать?

— И еще кое–что. — Катинка ван Бек улыбнулась и утерла губы. — Настал день, когда до самого князя Лобковица дошли слухи о моих странностях. Помню, как он смеялся, когда его привели на площадь перед зданием, где жили девушки. Солдат, взявший меня под опеку, дал мне меч, и мы устроили поединок, где я продемонстрировала князю, с какой очаровательной неуклюжестью наношу и парирую удары. Развлечение действительно было презабавное, и князь Лобковиц сказал, что желает развлечь этим зрелищем гостей, ведь всем уже порядком надоели неизменные менестрели и прочие артисты. Это как нельзя лучше мне подходило. Я захлопала глазами, застенчиво улыбнулась и сделала вид, будто страшно польщена оказанной мне честью и даже не подозреваю, что надо мной потешаются.

Хоукмун попытался представить себе, как Катинка ван Бек хлопает ресницами и разыгрывает из себя простушку, однако ему не хватило воображения.

— И что было дальше? — Он по–настоящему заинтересовался. Первый раз за много месяцев случилось что–то, отвлекшее его внимание от собственных проблем. Он подпер небритый подбородок шершавой рукой, а Катинка ван Бек продолжала:

— Итак, в тот вечер меня представили веселым гостям, которые смотрели, как я по–девчоночьи сражаюсь с солдатами князя Лобковица. Глядя на представление, они много ели и еще больше пили. Некоторые гости принца — и мужчины, и женщины — предлагали купить меня за весьма недурные деньги, и князь Лобковиц, разумеется, раздулся от гордости, что я его собственность. Естественно, продать меня он отказался. Я помню, как он подозвал меня: «Скажи нам, юная Катинка, сколькими боевыми искусствами ты владеешь? Что продемонстрируешь теперь?»

Решив, что момент самый подходящий, я опустилась в изящном реверансе и с наивным нахальством произнесла: «Я слышала, что ваше высочество непревзойденный фехтовальщик. Самый лучший во всей провинции Берлин». «Так и есть», — отвечал Лобковиц. «Не окажете ли мне честь скрестить наши мечи, мой господин? Чтобы я могла испытать силы против лучшего бойца в этом зале?»

Сначала князь Лобковиц опешил, но затем рассмеялся. Ему было трудно отказаться на глазах у гостей, и я это понимала. Он решил снизойти до меня, но серьезно предупредил: «У нас в Берлине существуют разные варианты поединков с разными ставками. Мы деремся до первой раны на теле, до первого пореза на левой щеке, до первого пореза на правой щеке и так далее — вплоть до смерти. Мне не хотелось бы попортить тебе лицо, юная Катинка». «Значит, будем драться до смерти, ваше высочество!» — воскликнула я, словно потеряв голову от восторга.

По залу разнесся хохот. Но я видела, как горят предвкушением глаза гостей, устремленные на меня и на князя. Никто не сомневался, что князь, конечно же, победит в любом поединке, и они жаждали увидеть, как прольется моя кровь.

Лобковиц был ошеломлен и слишком пьян, чтобы ясно мыслить и понять, к чему я веду. Однако он не хотел потерять лицо перед гостями.

«Не стану убивать такую талантливую рабыню, — произнес он весело. — Думаю, мы должны поставить на кон что–то другое, юная Катинка». «Может быть, мою свободу?» — предложила я.

«И терять такую забавную девчушку я тоже не хочу…» — начал он. Но тут толпа заорала, требуя от него зрелища. В конце концов, все они знали, что он просто поиграет со мной немного, а потом оставит символическую царапину на лице или разоружит.

«Отлично!» — Он улыбнулся, пожал плечами и взял у одного из телохранителей меч, отошел от стола и встал передо мной в позицию. «Начнем, пожалуй». Я видела, что он намерен продемонстрировать все свои умения и затянуть поединок как можно дольше.

Начала я достаточно неуклюже. Я делала неловкие выпады, которые он беззаботно парировал. Толпа гостей подбадривала меня криками, некоторые даже начали заключать пари, сколько продлится дуэль, — разумеется, никто не ставил на мою победу.

Катинка ван Бек налила себе стакан яблочного сока и выпила, прежде чем продолжить рассказ.

— Как ты уже догадался, герцог Дориан, я к тому времени весьма прилично владела мечом. И я начала понемногу демонстрировать умения, и понемногу до князя Лобковица начало доходить, что ему приходится всё сильнее и сильнее стараться, чтобы защитить себя. Я видела, что он уже сознает: он сражается с противником, который, кажется, вполне ему под стать. Мысль о том, что его может превзойти раб — хуже того, рабыня, — была не из самых приятных. Он начал драться по–настоящему. Он дважды ранил меня. Один раз в левое плечо, второй — в бедро. Но я не собиралась сдаваться. Как я теперь вспоминаю, в зале стояла полная тишина, если не считать звона стали и тяжелого дыхания князя Лобковица. Мы сражались целый час. Он убил бы меня, если бы мог.

— Кажется, я припоминаю, — сказал Хоукмун, — мне рассказывали об этом, когда я был правителем Кёльна. Значит, ты и есть та женщина, которая…

— Которая убила князя Берлинского? Точно. Я убила его в его же большом зале, на глазах у его гостей, в присутствии его собственных телохранителей. Я поразила его в сердце единственным прямым ударом. Он был первым, кого я убила. И прежде чем гости успели поверить собственным глазам, я подняла меч и напомнила им об условиях дуэли: если я одержу победу, то получу свободу. Сомневаюсь, что приближенные князя сдержали бы его слово. Они растерзали бы меня на месте, если бы не друзья Лобковица и те, кто посягал на его земли.

Несколько человек сразу же подошли ко мне, предлагая взять меня на службу, — на самом деле не из–за моих умений, а лишь как диковинку. Я без раздумий согласилась на место в гвардии Гая О’Пуантта, эрцгерцога Баварии. Гвардия эрцгерцога, понимаешь ли, оказалась там самой многочисленной, поскольку сам он был наиболее влиятельным правителем из собравшихся. После этого приближенные покойного князя сочли за лучшее исполнить волю хозяина.

— Так ты стала наемником?

— Да. Понемногу я дослужилась до генерала в войске Гая О’Пуантта. Когда эрцгерцог был убит кем–то из семьи его дяди, я оставила Баварию и отправилась на поиски нового места. Вот тогда я и познакомилась с графом Брассом. Мы с ним успели послужить в половине армий Европы, причем чаще воевали на одной стороне! Примерно в то время, когда ваш граф осел в Камарге, я отправилась на восток и поступила на постоянную службу к правителю Укрании, помогая ему восстанавливать его армию. Мы неплохо держались против легионов Темной Империи.

— Но вас захватили лорды в звериных масках?

Катинка ван Бек покачала головой.

— Я бежала в Булгарские горы и оставалась там, пока вы с товарищами не переломили ход истории в битве за Лондру. Мне пришлось помогать при восстановлении Укрании, поскольку из правящей семьи в живых осталась одна лишь юная племянница князя. Я сделалась регентшей Укрании, хотя и не имела такого желания.

— Значит, теперь ты оставила пост? Или же просто решила навестить нас инкогнито?

— Я не оставляла поста, и я не соблюдаю инкогнито, — твердо заявила Катинка ван Бек, словно упрекая Хоукмуна за то, что поторапливает ее. — Украния захвачена.

— Что? Но кем? Я думал, что мир стал относительно безопасным местом.

— Так и есть. Точнее, так было до того момента, пока мы, кто живет восточнее Булгарских гор, не узнали, что в этих самых горах собралась армия.

— Армия Темной Империи возродилась!

Катинка ван Бек сердито вскинула руку, призывая его к молчанию.

— Это какие–то подонки, — продолжала она. — Тут никаких сомнений. Но я не думаю, что это остатки армии Темной Империи. Хотя у них имеется мощное оружие и его много, там не найдется и пары солдат, похожих друг на друга. Все они одеты по–разному, все вооружены по–разному, они принадлежат к разным расам — да некоторые из них, судя по виду, вообще не люди! Ты слышишь меня: все до единого как будто принадлежат разным армиям!

— Толпа солдат, уцелевших после падения Темной Империи?

— Сомневаюсь. Я не знаю, откуда они взялись. Всё, что мне известно, каждый раз, когда они спускались с гор — а они сделали их своими и превратили в почти неприступную крепость, — ни одно войско, пытавшееся дать им отпор, не выстояло. Любую армию они просто сметали с пути. Они вырезают мирное население до последнего новорожденного младенца, очищая деревни, города и целые нации от всего сколько–нибудь ценного. В этом смысле они ведут себя как бандиты, а не как организованная армия, имеющая какую–то поставленную задачу. Кажется, они нападают только ради добычи. И в результате продвигаются всё дальше и дальше, неизменно возвращаясь с награбленным добром, украденной провизией и — очень редко — плененными женщинами в свою горную твердыню.

— Кто их возглавляет?

— Я не знаю, хотя и сражалась с ними, когда они пришли в Укранию. Либо у них несколько командиров, либо ни одного. Там не с кем говорить, не с кем договариваться о перемирии. Такое впечатление, что ими движут только алчность и похоть. Они словно саранча. Это самое подходящее для них название. Даже Темная Империя оставляла выживших, поскольку собиралась править миром и нуждалась в слугах. Но эти… эти куда хуже.

— Трудно представить себе завоевателя хуже, чем Темная Империя, — с чувством сказал Хоукмун. — Но, — спешно добавил он, — я, конечно же, верю тебе, Катинка ван Бек.

— Да уж поверь мне, потому что я единственная уцелевшая. Благодаря той жизни, какую вела все эти годы. У меня есть опыт, и я понимаю, когда война проиграна, знаю, как спастись от последствий такого исхода. Во всей Укрании не осталось ни одной живой души, как и во множестве других земель за Булгарскими горами.

— Значит, ты бежала, чтобы предостеречь всех по эту сторону гор? Вероятно, собрать армию против этих непобедимых мерзавцев?

— Я бежала. Это всё. Я рассказываю свою историю всем, кто готов слушать, но я не жду, что в результате что–нибудь будет сделано. Большинству плевать, что творится с обитателями столь отдаленных земель, даже если и верят мне. Значит, попытки собрать армию обречены на провал. И должна сказать еще раз: любая человеческая армия, которая выступит против тех, кто засел в Булгарских горах, будет полностью уничтожена.

— Но ты поедешь в Лондру? Граф Брасс сейчас там.

Катинка ван Бек вздохнула и потянулась.

— Наверное, не сразу. Если вообще поеду. Я устала. С тех пор как бежала из Укрании, я скакала почти без остановок. Если ты не возражаешь, я погощу в замке Брасс, пока не вернется мой старинный друг. Если, конечно, не решусь все–таки ехать в Лондру. Однако в данный момент мне бы хотелось остаться в этих стенах.

— Конечно, ты здесь желанный гость, — с жаром заверил Хоукмун. — Это такая честь для меня. Ты должна рассказать мне о прошлых временах. И ты должна поделиться со мной соображениями об этой гнусной армии: откуда они взялись и всё остальное.

— На этот счет у меня ни малейших соображений, — призналась Катинка ван Бек. — Тут нет логического объяснения. Они появились за одну ночь, и с тех пор они здесь. Вести с ними переговоры невозможно. Все равно, что пытаться рассудительно беседовать с ураганом. Все они безрассудные, преисполненные бешеного презрения не только к жизни других, но и к собственной. Одежда и мундиры тоже в полном беспорядке; как я уже говорила, и двух одинаковых найти невозможно. Кроме того, признаюсь тебе, мне показалось, что в той толпе, которая надвигалась на нас, я увидела пару знакомых лиц. Солдат, которые, как я точно знаю, погибли много лет назад. И еще мне показалось, я видела там старого друга графа Брасса, Боженталя, он тоже скакал среди них. Хотя я слышала, что Боженталь погиб в Лондре…

— Погиб. Это верно. Я сам видел останки. — Хоукмун, который до сих пор проявлял умеренный интерес, теперь горячо желал услышать всё, что может ему поведать Катинка ван Бек. Он чувствовал, что вот–вот найдет решение задачи, над которой бился всё это время. Может быть, он не такой уж и безумец. — Ты говоришь, Боженталь? А остальные, показавшиеся тебе знакомыми, они тоже уже мертвы?

— Да.

— В той армии были женщины?

— Было несколько.

— Ты узнала кого–нибудь? — Хоукмун перегнулся через стол, пристально всматриваясь в Катинку ван Бек.

Она нахмурилась, пытаясь припомнить, затем отрицательно помотала головой, отчего заплясали ее седые косы.

— Нет.

— Может быть, Иссельду? Иссельду Брасс?

— Она ведь тоже погибла в Лондре?

— Так говорят.

— Нет. Кроме того, я бы все равно ее не узнала, будь она там. Когда я видела ее в последний раз, она была еще ребенком.

— Верно, — произнес Хоукмун, усаживаясь обратно на стул. — Да, я забыл.

— Но я не могу утверждать, что ее там не было, — продолжала воительница. — Там столько народу. Я не успела увидеть и половины армии, разбившей нас.

— Что ж, если ты узнала Боженталя, возможно, там были и остальные, все те, кто погиб в Лондре?

— Я сказала, что тот человек показался мне похожим на Боженталя. Но с чего бы Боженталю или кому–то еще из числа твоих друзей оказаться в этой армии?

— Действительно. — Хоукмун насупил брови, размышляя. Взгляд его сделался ясным. В движениях откуда–то появилось больше энергии. — Допустим, он и все остальные были зачарованы. Они находились в трансе. Их силой принудили наши враги. У Темной Империи имелись в распоряжении подходящие средства.

— Это похоже на бред, герцог Дориан…

— В точности как и история Рунного посоха, не знай мы наверняка, что это правда.

— Я согласна, но всё же…

— Понимаешь, я давно уже интуитивно ощущаю, — признался Хоукмун, — что Иссельда не погибла в Лондре, несмотря на множество свидетелей ее смерти и погребения. И все равно остается вероятность, что ни один из наших друзей не погиб в Лондре, что все они жертвы какого–то заговора Темной Империи. Разве Темная Империя не могла бы подменить тела Иссельды и остальных, а затем перевезти настоящих людей за Булгарские горы, взяв в плен и других? Разве не могли вы сражаться с армией рабов Темной Империи, которую направляла воля тех, кто избежал нашей мести?

— Но ведь таких единицы. И ни один из лордов не пережил битву за Лондру. Кто в таком случае осуществил бы подобные планы, даже если бы они были? Чего точно быть не могло, герцог Дориан. — Катинка ван Бек поджала губы. — Я считала тебя человеком разумным. Рационально мыслящим солдатом, таким же, как я сама.

— Я тоже так считал, пока однажды меня не осенила мысль, что Иссельда до сих пор жива. В каком–то другом месте.

— До меня доходили слухи, что ты не совсем такой, каким был раньше…

— Ты имеешь в виду слухи о том, что я сошел с ума. Что ж, сударыня, я больше не считаю себя сумасшедшим. Возможно, я предавался безумным мечтам в последнее время, но только потому, что моя главная мысль — основная идея — правдива.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — ровно проговорила Катинка ван Бек. — Однако мне требуются веские доказательства подобной теории. У меня–то ведь нет интуитивного ощущения, что мертвые живы…

— Мне кажется, у графа Брасса оно есть, — сказал ей Хоукмун. — Хотя он в этом и не признается. Подозреваю, он отказывается даже размышлять на эту тему из опасения, что сделается тогда таким же безумцем, как я.

— И это вполне возможно, — согласилась Катинка ван Бек, — но снова у меня нет доказательств, что граф Брасс действительно так думает. Мне необходимо встретиться с ним и поговорить, чтобы проверить твои слова.

Хоукмун кивнул. Он немного подумал, затем сказал:

— Но, предположим, у меня есть средство победить ту армию. Что скажешь? Если мои теории помогут понять, что это за армия и откуда взялась, тогда они, в свою очередь, помогут и нащупать ее слабости.

— Вот тогда твои теории будут иметь практическую пользу, — признала Катинка ван Бек. — Но, к несчастью, есть лишь один способ проверить их, и, если ты ошибаешься, это грозит гибелью. Так ведь?

— Я охотно пойду на такой риск. Сражаясь с Темной Империей, я быстро понял, что одолеть ее лоб в лоб невозможно, но если нащупать слабое место в каком–нибудь из ее вождей и использовать его слабости, тогда победа реальна. Именно этому я научился, служа Рунному посоху.

— Ты считаешь, что знаешь способ победить этих мерзавцев? — Катинка ван Бек уже начинала верить ему.

— Очевидно, что сейчас я не знаю точно, в чем их слабость. Но я мог бы ее обнаружить лучше кого бы то ни было в этом мире!

— Наверное, мог бы! — воскликнула Катинка ван Бек, широко улыбаясь. — Тогда я с тобой. Только мне кажется, уже слишком поздно искать их слабости.

— Если бы я мог понаблюдать за ними. Если бы найти укромное место, наверное, где–нибудь в самих горах, проследить за ними, тогда, наверное, я придумал бы способ их разбить. — Хоукмун думал еще об одной выгоде, какую мог бы извлечь, наблюдая за странной армией, но оставил эти соображения при себе. — Катинка ван Бек, ты лично скрывалась в этих горах довольно долгое время. Ты лучше всех, за исключением разве самого Оладана, знаешь, где найти укрытие, откуда можно следить за этой саранчой!

— Я могла бы помочь, но я только что сбежала оттуда. И не испытываю желания лишиться жизни, молодой человек, о чем я уже говорила. С чего бы мне тащить тебя в Булгарские горы, в самое логово моих врагов?

— Но разве в тебе не теплится хотя бы маленькая надежда отомстить за Укранию? Неужели ты не признаешься хотя бы себе самой, втайне, что надеялась заручиться поддержкой графа Брасса и его камаргцев, чтобы выступить против врагов?

Катинка ван Бек улыбнулась.

— Ну, я понимала, что это глупая надежда, впрочем…

— И вот теперь я предлагаю тебе осуществить месть. Всё, что тебе нужно, — отвести меня в горы, подыскать мне относительно безопасное убежище, а затем ты вольна уйти.

— И твои мотивы совершенно бескорыстны, герцог Дориан?

Хоукмун колебался. Но затем признал:

— Наверное, я не совсем бескорыстен. Я хочу проверить свою теорию о том, что Иссельда жива, что я могу ее спасти.

— В таком случае я, наверное, отведу тебя в Булгарские горы, — сказала Катинка ван Бек. — Я не доверяю тому, кто утверждает, что его мотивы совершенно бескорыстны. Но тебе я, кажется, могу верить.

— Думаю, да, — согласился Хоукмун.

— Единственная сложность, которую я предвижу, — откровенно призналась воительница, — сможешь ли ты пережить путешествие. Ты, надо признать, истощен до крайности. — Она подалась к нему и пощупала мышцы через одежду, словно крестьянка, выбирающая на рынке гуся. — Для начала тебя надо подкормить. Придется выждать с неделю. Набьем тебе брюхо. Затем нужны упражнения. Прогулки верхом. Можем с тобой заняться фехтованием…

Хоукмун улыбнулся.

— Как я рад, что ты не таишь на меня зла, моя госпожа, а то я бы дважды подумал, соглашаться ли на твое последнее предложение!

Тут Катинка ван Бек запрокинула голову и захохотала.

Глава пятая

В путь скрепя сердце

У Хоукмуна болела каждая косточка. Он испустил скорбный вздох и заковылял через двор туда, где ждала его Катинка ван Бек, восседавшая на резвом жеребце, чье горячее дыхание повисало в утреннем воздухе облачками пара. Конь Хоукмуна был не такой игривый, наоборот, он считался спокойным и выносливым, однако Хоукмуна все равно не радовала перспектива лезть в седло. У него крутило живот, голова кружилась, ноги тряслись, хотя он больше недели посвятил упражнениям и правильному питанию.

Внешне он выглядел немного лучше и опрятнее, но все равно он больше не походил на того героя Рунного посоха, который какие–то семь лет назад выступил против Лондры. Он трясся от холода, потому что на Камарг уже надвигалась зима. Он кутался в тяжелый кожаный плащ на шерстяной подкладке, в котором даже становилось жарко, если застегнуть на все пуговицы. Плащ оказался настолько тяжелым, что Хоукмун едва не пригибался к земле на ходу. Оружия при нем не имелось. Меч и огненное копье приторочили к седлу. Помимо плаща на герцоге красовался стеганый темно–красный колет, кожаные брюки, которые Иссельда когда–то расшила замысловатыми узорами, и простые сапоги до колена из добротной блестящей кожи. Голову покрывал обычный шлем. Кроме шлема, из доспехов Хоукмун не надел больше ничего. Он был пока слишком слаб, чтобы таскать на себе железо.

Хоукмун по–прежнему был нездоров, и умственно, и телесно. И привести себя в более–менее сносное состояние его заставило не отвращение к себе нынешнему, но всего лишь больная идея, что он сможет отыскать в Булгарских горах живую Иссельду.

Не без труда он сел верхом. Затем начал прощаться со слугами, совершенно позабыв о том, что граф Брасс возложил на него обязанность управлять провинцией, а потом вслед за Катинкой ван Бек двинулся к воротам и выехал на пустынные улицы Эг–Морта. Горожан на улицах не было. Никто, кроме замковых слуг, не знал о том, что он покидает замок Брасс, отправляясь при этом на восток, тогда как граф Брасс уехал на север.

К полудню путники миновали заросли камышей, оставив позади заводи и болота, проехали по утоптанной белой дороге мимо одной из огромных каменных башен, обозначавших границы земель, лордом–защитником которых был граф Брасс.

Даже такая относительно короткая поездка утомила Хоукмуна, и он уже начал жалеть о своем решении. Руки ныли из–за того, что он цеплялся за луку седла, бедра пронизывала стреляющая боль, ноги почти полностью онемели. Катинка ван Бек, напротив, казалась неутомимой. Она то и дело останавливала коня, дожидаясь отставшего Хоукмуна, но была совершенно глуха к его призывам сделать привал и немного отдохнуть. Хоукмун не знал, выдержит ли он весь путь, не умрет ли по дороге к Булгарским горам. Еще он время от времени задавался вопросом, как он вообще мог питать симпатию к этой злой, бессердечной тетке.

Их окликнул часовой, заметивший путников с поста на верхней площадке башни. Верховой фламинго часового стоял рядом с ним, алый плащ развевался на ветру, и на миг Хоукмуну показалось, что птица и человек одно целое. Узнав Хоукмуна, стражник вскинул в приветственном салюте длинное огненное копье. Хоукмун сумел помахать ему слабой рукой, но вот крикнуть в ответ на приветствие часового не хватило сил.

Затем сторожевая башня осталась у них за спиной, и они выехали на дорогу до Лионесса, намереваясь обогнуть Швейцарские горы, которые до сих пор, как считалось, отравлены ядами Трагического Тысячелетия и, кроме того, по большей части непроходимы. В Лионессе у Катанки ван Бек жили приятели, которые обещали снабдить их провизией на остаток пути.

Ночью они разбили лагерь у дороги, и к утру Хоукмун окончательно уверился, что смерть его уже близко. Боль предыдущего дня казалась пустяками по сравнению с тем, что он испытывал теперь. Однако Катинка ван Бек явно не собиралась выказывать милосердие: прежде чем сесть верхом, она решительно закинула Хоукмуна на его терпеливо ждавшего коня. Затем взяла уздечку и повела коня за собой, не обращая внимания, что его всадник качается в седле.

Таким манером они двигались три дня, почти совсем не отдыхая, пока Хоукмун попросту не свалился — выпал из седла, лишившись чувств. На тот момент ему было уже наплевать, найдет он Иссельду или нет. Он не винил и не оправдывал Катинку ван Бек за столь безжалостное отношение к себе. Боль не отпускала его ни на миг. Он двигался, когда двигалась лошадь. Он останавливался, когда останавливалась лошадь. Он съедал то, что Катинка ван Бек время от времени ставила перед ним. Он спал в те несколько часов, какие она выделяла для сна. А потом он лишился чувств.

Один раз он очнулся и открыл глаза, увидел собственные ноги, болтавшиеся по другую сторону конского туловища, и понял, что Катинка ван Бек продолжает путь, перебросив его через седло как тюк.

И спустя некоторое время Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, поборник Рунного посоха, герой Лондры, вот так и въехал в старинный город Лион, столицу Лионесса, и его коня вела в поводу немолодая женщина в запыленном доспехе.

Когда Дориан Хоукмун очнулся в следующий раз, он лежал в мягкой постели, над ним склонялись юные служанки, улыбаясь ему, предлагая ему пищу. Несколько мгновений он отказывался признавать их реальность.

Но они были очень даже реальные, и еда оказалась вкусная, и отдых его освежил.

Прошло два дня, и Хоукмун, которому стало лучше, с неохотой подчинился требованию Катинки ван Бек продолжать путь, чтобы найти зловещую армию в Булгарских горах.

— Наконец ты окреп, парень, — сказала Катинка ван Бек как–то утром, когда они ехали между залитыми солнцем зелеными округлыми холмами. Теперь она держалась рядом с ним, поскольку вести его лошадь за уздечку больше не было нужды. Она хлопнула его по плечу. — Стержень у тебя крепкий. Вот увидишь, что бы с тобой ни случилось, всё поправимо.

— И все же вряд ли здоровье стоит подобных страданий, сударыня, — с чувством проговорил Хоукмун.

— Ты еще скажешь мне спасибо.

— Если честно, Катинка ван Бек, я в этом не совсем уверен!

При этих словах Катинка ван Бек, регентша Укрании, от души рассмеялась и пришпорила коня, поскакав по узкой тропинке, заросшей высокой травой.

Хоукмун был вынужден признаться себе, что боль уже не терзает его так сильно, он теперь гораздо лучше переносит долгие дни в седле. Время от времени его еще мучили рези в животе, он, конечно, не сделался таким сильным, как прежде, но всё же он мог уже наслаждаться окружающими видами, звуками и запахами. Его изумляло, как мало спит Катинка ван Бек. Они каждый раз останавливались лишь далеко за полночь, только тогда она соглашалась разбить лагерь. В результате двигались они с поразительной скоростью, но Хоукмун чувствовал постоянную усталость.

Второй этап их пути начался, когда они добрались до владений герцога Микаэля Базельского, дальнего родственника Хоукмуна, на чьей стороне Катинка ван Бек сражалась однажды во время усобной войны с еще одним его родственником, теперь давно уже покойным Страсбургским Самозванцем. Когда владения герцога Микаэля осадила Темная Империя, ему пришлось пережить немыслимые унижения, и он так и не оправился от них в полной мере. Герцог превратился в настоящего мизантропа, и почти все обязанности правителя взяла на себя его жена. Ее звали Юлия Падуанская, дочь Предателя Италии Энрико, который заключил союз с Темной Империей против соотечественников и был за свои старания убит лордами Гранбретани. Возможно, пытаясь искупить низость отца, Юлия Падуанская правила провинцией хорошо и довольно справедливо.

Хоукмун отметил, что зажиточность этого края бросается в глаза. Тучный скот пасся в густой траве. Фермы стояли добротные, сверкая свежей краской и шлифованным камнем, коньки крыш были покрыты затейливой резьбой, которую любили местные крестьяне.

Однако, когда они приехали в столицу Базель, Юлия Падуанская встретила их всего лишь с прохладной вежливостью, не особенно стремясь выказать гостеприимство. Кажется, ей было неприятно напоминание о прежних мрачных временах, когда Темная Империя заправляла всей Европой. И ее вовсе не обрадовал визит Хоукмуна, ведь он героически сражался с Империей, и это только лишний раз напоминало ей об унижении мужа и предательстве отца.

В итоге путники не стали задерживаться в Базеле, а сразу направились в Мунхейн, где старый правитель буквально осыпал их подарками, умоляя погостить подольше и рассказать ему о своих приключениях. Они лишь предупредили его об опасности, сообщив, что случилось с Укранией (он отнесся скептически), но ни словом не обмолвились о целях путешествия, и он с большой неохотой распрощался с ними, снабдив хорошим оружием вместо того, что было при них, и хорошей одеждой, хотя Хоукмун не пожелал расставаться с тяжелым кожаным плащом, потому что теперь близость зимы ощущалась особенно отчетливо.

К тому времени, когда Дориан Хоукмун и Катинка ван Бек достигли Линца, теперь ставшего республикой, на улицы деревянного городка, заново отстроенного после того, как его стерли с лица земли армии Гранбретани, падал снег.

— Нам надо поднажать, — сказала Катинка ван Бек Хоукмуну, когда они устроились в общей комнате добротной гостиницы недалеко от главной площади города. — Иначе перевалы в Булгарских горах закроются и все наше путешествие утратит смысл.

— А я не знаю, если ли в нем вообще смысл, — признался Хоукмун, с удовольствием сжимая руками в перчатках дымящийся кубок с глинтвейном и делая первый глоток. Теперь он не был похож на то изможденное существо, которое обитало в замке Брасс, зато его сразу бы узнали все, кто встречал раньше. Лицо его снова стало живым, мышцы бугрились под тканью шелковой рубахи. Глаза ярко блестели, кожа светилась здоровьем. И отросшие светлые волосы тоже.

— Ты сомневаешься, что найдешь там Иссельду?

— И это тоже. Но я сомневаюсь, что эта армия так сильна, как тебе кажется. Может быть, им просто повезло, поэтому они победили.

— Почему ты вдруг так решил?

— Потому что никаких слухов не ходит. Нет даже намека, что кто–нибудь в этих краях сталкивался с силой, захватившей Булгарские горы.

— Я видела эту армию, — напомнила ему Катинка ван Бек. — И она огромная. Уж поверь мне. Она могучая. Она способна завоевать весь мир. И здесь ты мне тоже поверь.

Хоукмун пожал плечами.

— Да я верю тебе, Катинка ван Бек. Но все равно странно, что до нас до сих пор не дошли никакие слухи. И когда мы рассказывали об этой армии, не находилось ни одного человека, способного подтвердить наши слова. Неудивительно, что нас не воспринимают всерьез!

— Разум твой стал острым, — с одобрением заметила Катинка ван Бек, — но из–за этого ты утратил способность верить в фантастическое. — Она улыбнулась. — Но ведь так обычно и бывает?

— Да, чаще всего.

— Ты вернешься домой?

Хоукмун уставился на горячее вино в кубке.

— До дома далеко. Но теперь меня мучает совесть, что я забыл о своих обязанностях перед Камаргом, отправившись в путешествие.

— Ты все равно не слишком хорошо справлялся с этими обязанностями, — напомнила она мягко. — Ты был неспособен на это, и умственно, и физически.

Хоукмун мрачно усмехнулся.

— Это верно. Наше путешествие пошло мне на пользу. Однако факт остается фактом: я прежде всего несу ответственность перед Камаргом.

— До Камарга теперь дальше, чем до Булгарских гор, — заметила она.

— Сначала ты не особенно горела желанием ехать, — сказал он. — Но теперь из нас двоих именно тебе не терпится там оказаться!

Она пожала плечами.

— Скажем так, я люблю завершать начатое. Что тут странного?

— Я бы сказал, что это в твоем характере, Катинка ван Бек. — Хоукмун вздохнул. — Очень хорошо. Значит, едем в Булгарские горы, но только со всей скоростью, на какую способны наши кони. А как только покончим с делом, так же быстро возвращаемся в Камарг. Когда мы будем знать больше, то, собрав все силы Камарга, мы найдем способ разобраться с теми, кто разорил твою страну. Мы посоветуемся с графом Брассом, который к тому времени уже наверняка вернется домой.

— Очень разумный план, Хоукмун. — Кажется, Катинка ван Бек произнесла это с облегчением. — А теперь лично я — спать.

— Допью вино и последую твоему примеру, — пообещал Хоукмун. Он засмеялся. — Даже теперь ты умудряешься выматывать меня до предела.

— Еще месяц, и всё будет с точностью до наоборот, — пообещала она. — Спокойной ночи, Хоукмун.

На следующее утро их кони скакали галопом по тонкому снегу, и снежные хлопья падали на них с затянутых тучами небес. Однако к началу дня тучи рассеялись, проглянуло чистое синее небо, и снег начал таять. Это была еще не настоящая зима, а всего лишь предупреждение, что может ждать их в Булгарских горах.

Они миновали холмистую местность, которая когда–то входила в королевство Вьен, так сильно пострадавшее от войны, что всё население просто исчезло. Теперь трава снова росла на некогда выжженной земле, а почти все руины оплели виноградные лозы, придав им живописный вид. Когда–нибудь потом путники будут восхищаться этими руинами, размышлял Хоукмун, но сам он просто не в силах забыть, что появились они из–за неуемного желания Гранбретани править всем миром.

Они проезжали мимо развалин какого–то замка, взиравшего на них с холма над дорогой, когда Хоукмуну показалось, что он слышит чей–то крик.

Он шепотом спросил ехавшую чуть впереди Катинку ван Бек:

— Ты это слышала? В замке?

— Чей–то голос? Да. Слышала. А ты разобрал слова? — Она развернулась в седле, чтобы видеть его.

Он помотал головой.

— Нет. Может, разузнаем, что там?

— Время поджимает. — Она указала на небо, где уже собирались новые тучи.

Но теперь они оба остановили лошадей и замерли, глядя на замок.

— Добрый день!

Голос был с очень странным акцентом, но приветливый.

— У меня возникло предчувствие, что ты проедешь мимо, Воитель.

Из руин выступил стройный молодой человек в широкополой шляпе, сдвинутой набекрень. Из тульи шляпы торчало перо. На молодом человеке был бархатный колет, довольно пыльный, и синие бархатные панталоны. На ногах — сапоги из мягкой оленьей кожи. За спиной болтался небольшой вещмешок. На бедре висел простой узкий меч.

И Дориан Хоукмун ужаснулся, узнав этого человека.

Хоукмун невольно выхватил меч, хотя незнакомец точно ничем ему не угрожал.

— Как? Ты считаешь меня врагом? — спросил юноша, улыбаясь. — Уверяю тебя, это не так.

— Ты уже встречал его, Хоукмун? — резко спросила Катинка ван Бек. — Кто он такой?

А он был тем самым видением, явившимся Хоукмуну, пока он лежал в постели в замке Брасс незадолго до приезда Катинки.

— Я не знаю, — пробубнил Хоукмун. — От всего этого разит магией. Наверное, тут замешана Темная Империя. Он напоминает… одного моего старого друга, хотя внешнего сходства всё же нет…

— Старого друга, значит? — переспросил незнакомец. — Что ж, так и есть, Воитель. Как тебя называют в этом мире?

— Я тебя не понимаю. — Хоукмун неохотно убрал меч в ножны.

— Так чаще всего и бывает, когда мы с тобой встречаемся. Я Джери–а–Конел, и меня здесь вообще не должно быть. Но в последнее время столько фрагментов мультивселенной обрушилось! Меня четыре раза подряд выдергивало из четырех разных воплощений! Так как тебя тут называют?

— Я всё равно не понимаю, — уперся Хоукмун. — Называют меня? Я герцог Кёльнский. Меня зовут Дориан Хоукмун.

— В таком случае еще раз приветствую тебя, герцог Дориан. Я твой спутник. Хотя и не знаю, долго ли пробуду рядом с тобой. Как я уже сказал, необъяснимые разрушения…

— Ты болтаешь очень много чепухи, сэр Джери, — нетерпеливо перебила Катинка ван Бек. — Как ты оказался в этих краях?

— Меня перенесло в эти пустынные земли совершенно против моей воли, сударыня.

Неожиданно вещмешок молодого человека начал подскакивать и дергаться, и Джери–а–Конел аккуратно опустил его на землю, развязал и вытащил небольшую черно–белую кошку с крыльями. Точно такую же Хоукмун видел в своей галлюцинации.

Хоукмун содрогнулся. Хотя в самом молодом человеке не было ничего неприятного, у него возникло жуткое предчувствие, что появление этого а-Конела знаменует какие–то роковые события. Точно так же, как он не мог объяснить, что именно в а-Конеле напоминает ему Оладана, он не мог понять, отчего многое кажется ему таким знакомым. Отголоски. Эхо вроде того, убедившего его, что Иссельда жива…

— Ты знаешь Иссельду? — спросил он наудачу. — Иссельду Брасс? Джери–а–Конел нахмурился.

— Кажется, нет. Но, с другой стороны, я знал столько людей и большинство из них забыл, как, возможно, однажды забуду и тебя. Такая у меня судьба. И твоя, разумеется, тоже.

— Ты говоришь так, словно тебе всё известно о моей судьбе. С чего бы тебе знать о ней больше, чем мне самому?

— Потому что в данных обстоятельствах так и есть. В другом времени никто из нас не признает друг друга. Воитель, что призвало тебя в этот раз?

Будучи защитником Рунного посоха, Хоукмун привык к подобному обращению, хотя очень не многие называли его так. Но всё остальное в словах Джери–а–Конела было для него полной загадкой.

— Ничего меня не призывало. Мы с леди путешествуем. У нас срочное дело.

— В таком случае не будем медлить. Подождите секунду.

Джери–а–Конел кинулся вверх по холму и скрылся в руинах замка. Спустя минуту он появился, ведя в поводу старую желтую лошадь. Такой клячи Хоукмун никогда в жизни не видел.

— Сомневаюсь, что ты угонишься за нами верхом на этом одре, — заметил Хоукмун, — даже если мы согласимся взять тебя с собой. А мы пока еще не соглашались.

— Так соглашайтесь. — Джери–а–Конел поставил ногу в стремя и взлетел в седло. Лошадь, кажется, прогнулась под его весом. — В конце концов, мы обречены на то, чтобы путешествовать вместе.

— Для тебя, друг мой, может, всё и предопределено, — угрюмо сказал Хоукмун, — но я вовсе не так уверен. — И всё же уверен, понял он. Ему казалось более чем естественным, что Джери–а–Конел встретился им на пути. И в то же время он отказывался верить и Джери, и себе самому.

Хоукмун взглянул на Катинку ван Бек, желая выслушать ее мнение. Та лишь пожала плечами.

— Я не стану возражать, если в отряде будет три меча, — сказала она.

Она бросила презрительный взгляд на клячу Джери.

— Впрочем, — прибавила она, — мне кажется, долго ты с нами не пробудешь.

— Посмотрим, — оптимистично отозвался Джери. — Куда едем?

Хоукмуна охватило подозрение. Внезапно до него дошло, что этот человек может оказаться шпионом, подосланным теми, кто засел в Булгарских горах.

— Почему ты спросил?

Джери пожал плечами.

— Просто спросил. Я слышал, в горах к востоку отсюда какое–то волнение. Завелась какая–то дикая орда, которая спускается вниз, уничтожает всё на пути, а потом возвращается в логово.

— Я тоже слышал что–то подобное, — осторожно признался Хоукмун. — От кого ты узнал?

— Да так, от одного путника, который встретился мне на дороге.

Наконец–то Хоукмун услышал подтверждение словам Катинки ван Бек. Он обрадовался, поняв, что она ему не солгала.

— Хорошо, — сказал он, — поедем в указанном направлении. Может быть, всё сами разузнаем.

— Действительно, — произнесла Катинка ван Бек, криво усмехнувшись.

И вот теперь они ехали к Булгарским горам втроем. Надо сказать, странная получилась компания. Прошло несколько дней, а кляча Джери, судя по всему, без труда выдерживала темп остальных скакунов.

Как–то раз Хоукмун обернулся к их новому товарищу и спросил:

— Тебе случайно не доводилось встречать человека по имени Оладан? Такой коротышка, сплошь покрытый рыжими волосами. По его уверениям, он был родич великанов из Булгарских гор (которых, насколько я знаю, никто никогда не видел). Еще он был отличный лучник.

— Я знал много отличных лучников, среди них и Ракхир Красный Лучник — вот он, наверное, лучший во всей мультивселенной, но человека по имени Оладан среди них не встречал. Он был твоим близким другом?

— Довольно долго он был лучшим моим другом.

— Может быть, я сам носил такое имя, — нахмурился Джери–а–Конел. — У меня, разумеется, было много имен. И это кажется смутно знакомым. Точно так же, как имена Корум и Урлик знакомы тебе.

— Урлик? — Хоукмун ощутил, как кровь отлила от лица. — Что тебе известно об этом имени?

— Так это твое имя. По крайней мере, одно из них. Как и Корум. Хотя Корум не был воплощением человека, значит, его тебе вспомнить несколько труднее.

— Ты таким обыденным тоном говоришь о воплощениях! Неужели ты действительно можешь вспомнить прошлые жизни так же запросто, как я помню приключения прежних лет?

— Некоторые жизни. Но никак не все. Однако это и к лучшему. Неизвестно, вспомню ли я в другом воплощении нынешнее. Должен заметить, что сейчас мое имя не изменилось. — Джери рассмеялся. — Воспоминания приходят и уходят. Как и у тебя. Только это нас и спасает.

— Ты говоришь загадками, друг Джери.

— А ты постоянно это повторяешь. — Джери пожал плечами. — Хотя, вынужден признать, нынешнее приключение несколько отличается от остальных. В данный момент я оказался в странном положении, когда меня против воли протащило по нескольким измерениям. Разрушения там масштабные, наверняка они вызваны экспериментами какого–то чокнутого мага. Ну и, разумеется, не стоит забывать, что Повелители Хаоса неизменно проявляют интерес к подобным оказиям. Легко могу себе представить, что они сыграли в этом деле свою роль.

— Повелители Хаоса? Это еще кто?

— А, вот о них тебе обязательно стоит узнать, если ты еще не в курсе. Некоторые считают, что они обитают в конце времен и их попытки манипулировать мультивселенной, перекраивая ее на свой лад, проистекают из того, что их мир умирает. Но это весьма односторонняя теория. Другие предполагают, что Повелителей Хаоса и вовсе не существует, но они время от времени появляются, будучи плодом человеческого воображения.

— Там сам, случаем, не маг, мастер Джери? — спросила Катинка ван Бек, оборачиваясь к ним.

— Вряд ли.

— По меньшей мере, философ, — сказала она.

— Моя философия родилась из опыта, только и всего.

Казалось, Джери устал от этого разговора и отказывался углубляться в эту тему.

— Мой единственный опыт того рода, на который ты намекаешь, — сказал Хоукмун, — связан с Рунным посохом. Может ли Рунный посох иметь отношение к тому, что происходит в Булгарских горах?

— Рунный посох? Вполне вероятно.

Снег засыпал огромный город Пешт. Выстроенный из белого, покрытого резными узорами камня, город пережил осаду Темной Империи и теперь выглядел примерно так же, как и до гранбретанского завоевания. Снег искрился на всех улицах, и в свете полной луны, под которой путники прибыли в город, Пешт как будто охватило белое пламя.

Они подъехали к городским воротам после полуночи и не без труда разбудили стражника, который все–таки впустил их, изрядно поворчав и выспросив, какие дела привели их в город. Они двинулись по широким пустынным улицам, высматривая дворец князя Карла. Князь Карл когда–то ухаживал за Катинкой ван Бек и предлагал ей стать его женой. Три года они были любовниками, как призналась Хоукмуну воительница, однако замуж за него она так и не вышла. Потом он счастливо женился на принцессе из Загредии. С Катинкой ван Бек они остались друзьями. Катинка останавливалась у него после бегства из Укрании. Наверное, он удивится, снова увидев ее.

Князь Карл Пештский удивился. Он вышел в нарядный большой зал, одетый в парчовый наряд и с мутными со сна глазами. Но он был рад видеть Катинку ван Бек.

— Катинка! Я думал, ты решила зимовать в Камарге!

— Я собиралась. — Она подошла к пожилому рослому князю, обняла, быстро расцеловала в щеки по воинской традиции, отчего казалось, что она не приветствует бывшего любовника, а представляет солдата к награде. — Но герцог Дориан уговорил меня составить ему компанию в путешествии по Булгарским горам.

— Дориан? Герцог Кёльнский? Я много слышал о тебе, молодой человек. Для меня честь принимать тебя. — Князь Карл улыбнулся и пожал Хоукмуну руку. — А еще с вами…

— Наш спутник, — сказал Хоукмун. — Имя у него довольно странное. Джери–а–Конел.

Джери сдернул с головы шляпу, отвесив изысканный поклон.

— Какая честь познакомиться с князем Пешта, — сказал он.

Князь Карл засмеялся.

— Я счастлив приветствовать всех друзей великого героя битвы за Лондру. Это просто чудо какое–то. Вы ведь погостите?

— Боюсь, только до утра, — сказал Хоукмун. — У нас в Булгарских горах срочное дело.

— Да что же влечет вас туда? Кажется, даже легендарных горных великанов уже нет в живых.

— Ты ничего не рассказала князю? — изумился Хоукмун, оборачиваясь к Катинке ван Бек. — О тех разбойниках. Я думал…

— Я не хотела его волновать, — пояснила она.

— Но ведь его город совсем близко к Булгарским горам и ему первому угрожает опасность! — воскликнул Хоукмун.

— Опасность? Что за опасность? Враг из–за гор? — Выражение лица князя Карла переменилось.

— Просто бандиты, — сказала Катинка ван Бек, бросая на Хоукмуна жесткий, недобрый взгляд. — Городу такого размера, как Пешт, ничто не угрожает. Таким хорошо защищенным землям нечего опасаться.

— Но… — Хоукмун прикусил язык. Наверное, у Катинки ван Бек имелась веская причина не рассказывать князю Пешта всё, что ей известно. Но что же это за причина? Неужели она подозревает, что князь Карл заодно с ее врагами? Если так, она должна была заранее предупредить. Кроме того, сомнительно, что этот достойный пожилой человек стал бы марать себя союзничеством с подобной швалью. Князь храбро и благородно сражался с Темной Империей, за что попал в плен, хотя и не подвергнулся там обычным унижениям, какие Темная Империя приберегала для всех пленных аристократов.

— Вы наверняка устали после долгого переезда, — тактично заметил князь Карл. Он уже успел отдать приказ слугам, чтобы приготовили комнаты для гостей. — Вам, должно быть, не терпится лечь в постель. Очень эгоистично с моей стороны задерживать вас, просто я так рад видеть тебя, Катинка, и этого героя. — Он улыбнулся и положил руку на плечо Хоукмуна. — Но за завтраком мы все–таки поговорим? До вашего отъезда?

— С величайшим удовольствием, сир, — ответствовал Хоукмун.

Когда Хоукмун уже лежал на широкой кровати посреди прекрасно убранной, освещенной камином комнаты, наблюдая за игрой теней на богатых гобеленах, украшавших стены, он успел на минуту мрачно задуматься, почему Катинка ван Бек ничего не сказала князю, но в следующий миг провалился в глубокий, лишенный сновидений сон.

Огромные сани могли вместить дюжину человек в полных доспехах, а продать их можно было бы за целое состояние, потому что их отделали золотом, платиной, слоновой костью и черным деревом, а также украсили драгоценными камнями. Резьба на деревянных частях явно наносилась рукой настоящего мастера. Хоукмун и Катинка ван Бек с большой неохотой приняли этот подарок князя Карла, но тот очень настаивал.

— В такую погоду весьма пригодится. Ваши лошади побегут сзади налегке и будут полны сил, когда понадобятся вам.

Сани тянули восемь черных меринов в упряжи из черной кожи с серебряной нитью. На упряжи болтались серебряные колокольчики, сейчас, по понятным причинам, заглушенные.

Снег валил хлопьями, дороги вокруг Пешта сделались скользкими. Сани в такую погоду показались настоящим спасением. Их загрузили провизией и мехами, уложили палатку, которую можно было легко поставить даже в снежную бурю. Имелись здесь и старинные приборы для приготовления еды, работающие по принципу огненного копья. А еды, кажется, хватило бы на небольшую армию. Князь Карл, уверяя, что счастлив принимать гостей у себя, говорил так вовсе не из простой вежливости.

Джери–а–Конел и не думал отказываться от дареных саней. Он рассмеялся от радости, забрался внутрь и устроился среди припасов и мехов.

— Помнишь, когда ты был Урликом, — сказал он, обращаясь к Хоукмуну, — Урликом Скарсолом, правителем Южного Льда? Тогда в твои сани впрягали медведей!

— Ничего такого я не помню, — резко отозвался Хоукмун. — Хотел бы я знать, чего ради ты продолжаешь выдумывать.

— Ну и ладно, — философски отреагировал Джери, — может, позже поймешь.

Князь Карл Пештский лично пожелал им счастливого пути и махал им вслед с величественной стены Пешта, пока они не скрылись из виду.

Огромные сани двигались стремительно, и Хоукмун удивлялся, что такая быстрая езда наполняет его смесью восторга и нехороших предчувствий. Потому что снова Джери упомянул о чем–то таком, что вызвало отголосок воспоминания. И всё же Хоукмун знал, что никогда не был этим «Урликом», хотя ему, кажется, однажды приснилось это имя.

Теперь они неслись, как ветер, поскольку погода благоприятствовала их целям. Восемь черных меринов, кажется, не знали усталости, они натягивали постромки, с каждым шагом приближая путешественников к Булгарским горам.

А Хоукмуна не покидало ужасающее ощущение, что всё это он уже видел. Вот серебряная колесница — четыре колеса поставлены на полозья — несется по бескрайней ледяной равнине. Образ корабля, только этот корабль рассекает еще одну ледяную равнину. И это происходит в разных мирах, в этом он не сомневался. И ни один из них не был этим миром, его миром. Хоукмун изо всех сил гнал от себя подобные мысли, только они не уходили.

Может быть, стоило задать эти вопросы Катинке ван Бек и Джери–а–Конелу, но он не мог заставить себя заговорить на эту тему. Он догадывался, что ответы ему не понравятся.

И они ехали дальше сквозь метель, начался довольно крутой подъем, скорость движения замедлилась, хотя и не сильно.

Глядя на окружающий ландшафт, Хоукмун не замечал признаков недавних боевых действий. Держа в руках поводья восьмерки лошадей, Хоукмун повернулся к Катинке ван Бек, чтобы поделиться этим впечатлением.

Ее ответ был кратким:

— А откуда им взяться? Я же говорила тебе, что они нападали только по другую сторону гор.

— В таком случае этому должно быть какое–то объяснение, — заявил Хоукмун. — И если мы найдем объяснение, мы, возможно, найдем и их слабое место.

В конце концов подъем сделался совсем крутым, копыта меринов скользили по льду, когда они пытались тянуть сани. Снег почти прекратился, день близился к концу. Хоукмун указал на лужайку между гор внизу.

— Лошади смогут там пастись. Трава неплохая, кроме того — смотрите, рядом пещера, они смогут укрыться в ней от непогоды. Боюсь, это лучшее, что мы можем для них сделать.

— Прекрасно, — согласилась Катинка ван Бек.

С огромным трудом они сумели развернуть лошадей и свести их вниз по тропе до этого прикрытого снегом лужка. Хоукмун сапогами раскидал снежный покров, чтобы показать траву, но мерины не нуждались в его помощи. Эти животные были привычны к подобным условиям, и скоро они уже разгребали снег копытами, чтобы подкрепиться. Солнце клонилось к закату, и трое путников решили переночевать в пещере вместе с животными, прежде чем дальше штурмовать горы.

— Очень удачное место, — заметил Хоукмун. — Здесь у наших врагов нет шансов заметить нас.

— Совершенно верно, — согласилась Катинка ван Бек.

— Но все равно, — продолжал Хоукмун, — необходимо соблюдать осторожность. Потому что мы их тоже не увидим, пока они не окажутся рядом. Ты знаешь местность, Катинка ван Бек?

— Знаю, и неплохо, — сказала она. Она разводила в пещере костер, потому что походных плиток, подаренных князем, было недостаточно, чтобы согреться.

— Какое укромное местечко, — заметил Джери–а–Конел. — Я бы с удовольствием остался здесь до конца зимы. Можно отправиться дальше, когда наступит весна.

Катинка посмотрела на него с презрением. Он усмехнулся и на какое–то время умолк.

Они шагали под серым, свинцовым небом, ведя лошадей за собой. Если не считать чахлых клочков мха и корявых березок, в этих горах ничего не росло. Задувал пронизывающий ветер. Несколько орлов кружили над зазубренными пиками. Единственными звуками были собственное дыхание путников и стук лошадиных копыт по скалам, пока они, поскальзываясь, двигались вперед. Виды с высокогорных троп открывались восхитительные до головокружения, но чувствовалось в них что–то мертвящее. Здесь обитала смерть. Здесь царил мороз. Здесь властвовала жестокость. Наверняка многие путники гибли в этих краях зимней порой.

Поверх кожаного плаща Хоукмун надел толстую меховую шубу. Хотя он обливался потом, он не решался снять шубу, опасаясь, что тогда сразу замерзнет насмерть, как только они остановятся. Впрочем, его спутники тоже шагали в шубах поверх плащей, в перчатках и сапогах, закрыв головы капюшонами. А путь почти постоянно шел только вверх. Лишь изредка тропа сворачивала книзу, чтобы на следующем повороте снова взмыть к небесам.

Однако горы, несмотря на пугающую красоту, казались мирными. Из долин буквально веяло невероятным покоем, и Хоукмун с трудом верил, что где–то здесь скрывается огромная армия разбойников. Не чувствовалось, что горы захвачены кем–то. У Хоукмуна возникло такое ощущение, что он один из первых людей, явившихся сюда. Хотя путь выдался трудный и очень утомительный, так спокойно на душе у него не было со времен детства в Кёльне, когда правил его отец, старый герцог. А от него требовалось всего ничего. Только оставаться в живых.

Наконец–то тропа расширилась настолько, что Хоукмун мог бы вытянуться поперек нее в полный рост, если бы ему вдруг захотелось. Но затем тропа внезапно завершилась входом в большую черную пещеру.

— Что это? — спросил Хоукмун Катинку. — Как будто тупик. Там что, тоннель?

— Ага, — отозвалась Катинка ван Бек. — Это тоннель.

— И далеко ли мы продвинемся, когда выйдем с другой стороны?

Хоукмун привалился к скале рядом с зевом пещеры.

— А это зависит… — туманно сказала Катинка ван Бек. И не прибавила ни слова больше.

Хоукмун слишком сильно устал, чтобы расспрашивать ее. Рывком двинувшись вперед, он вошел в тоннель, ведя за собой лошадь и радуясь, что теперь, когда он ступил под своды огромной пещеры, снег больше не налипает на сапоги. Внутри тоннеля оказалось довольно тепло и стоял какой–то явственно ощутимый запах. Запах настоящей весны. Хоукмун сказал об этом вслух, но никто из его компаньонов ничего не почувствовал, и он решил, что, наверное, запах исходит от его шубы. Пол пещеры становился всё ровнее, и идти было всё легче.

— Трудно поверить, — сказал Хоукмун, — что такое место создано природой. Это просто чудо какое–то.

Они шли уже час, а выхода из тоннеля до сих пор не было видно, и тут Хоукмун начал беспокоиться.

— Не может быть, что это место природного происхождения, — повторил он. Он провел руками в перчатках по стенам, но не ощутил зазубрин от инструментов, которыми они могли бы быть вырезаны. Он обернулся к спутникам, и ему, в тусклом свете пещеры, показалось, что они смотрят на него как–то странно. — Что скажете? Ты же знаешь это место, Катинка ван Бек. Есть о нем какие–нибудь упоминания в летописях? В легендах?

— Кое–что есть, — призналась она. — Иди вперед, Хоукмун. Уже скоро мы выйдем на другую сторону.

— Но куда именно? — Он развернулся всем корпусом, перегородив им путь. Светящийся шар у него в руке горел тускло, бросая на лицо красные адские отсветы. — Прямо в лагерь Темной Империи? Что, вы оба работаете на моих заклятых врагов? Это ловушка? Вы оба чего–то недоговариваете мне!

— Мы не работаем на твоих врагов, — возразила Катинка ван Бек. — Пожалуйста, Хоукмун, иди дальше. Или мне пойти вперед? — Она шагнула к нему.

Хоукмун невольно опустил руку на рукоять меча, одновременно сбросив с плеч шубу.

— Нет. Я верю тебе, Катинка ван Бек, но все мои инстинкты кричат, что это западня. Как такое возможно?

— Ты должен идти вперед, сэр Защитник! — спокойно произнес Джери–а–Конел, поглаживая маленькую черно–белую кошку, которая выбралась из вещмешка. — Ты обязан.

— Защитник? Защитник чего? — Хоукмун так и сжимал рукоять меча. — Чего именно?

— Защитник Вечности, — так же спокойно сказал Джери–а–Конел. — Солдат Судьбы…

— Нет! — Хотя эти слова не имели для него смысла, Хоукмуну было невыносимо слушать их. — Нет!

Он зажал уши руками в перчатках.

И в этот момент его спутники набросились на него.

Хоукмун не был сейчас так силен, как до своего безумия. Он устал от подъема в горы. Он боролся с напавшими, пока не ощутил, как кинжал Катинки ван Бек уперся ему под глазницу, и услышал ее настойчивый голос:

— Самый простой способ достичь нашей цели — убить тебя, Хоукмун, — заявила она. — Только не самый гуманный. Кроме того, не хотелось бы портить тебе тело, если вдруг ты захочешь вернуться в него. Так что я убью тебя только в том случае, если ты не оставишь мне выбора. Ты меня понял?

— Я понял, что это предательство, — произнес он гневно, пытаясь вырваться из их рук. — Я‑то думал, что чувствую запах весны. А это был запах предательства. Предатели прикидывались друзьями!

Кто–то из них погасил светящий шар. Все трое замерли в темноте, и Хоукмун услышал эхо собственных слов.

— Где мы находимся? — Он ощутил, как кинжал снова уперся под глазницу. — Что вы творите со мной?

— Это единственный способ, — сказала Катинка ван Бек. — Единственный путь, Воитель.

Первый раз она назвала его этим словом, которое то и дело повторял Джери.

— Где мы находимся? — снова спросил он. — Где?

— Хотела бы я знать, — сказала Катинка ван Бек. И в голосе ее звучала печаль.

А потом она неожиданно ударила его по затылку рукой в латной перчатке. Он ощутил удар и понял, откуда он. На долю секунды ему показалось, что удар не достиг цели лишить его сознания. А потом понял, что упал на колени.

В следующий миг он почувствовал, как собственное тело уносится от него куда–то во тьму пещеры.

И тогда он понял, что удар все–таки достиг цели.

Часть вторая

Возвращение домой

Глава первая

Илиана Гаратормская

Хоукмун слышал призраков.

Каждый призрак говорил с ним его собственным голосом.

Голосом Хоукмуна…

…тогда я был Эрикёзе, и я истребил род человеческий. И Урлик Скарсол, князь Южного Льда, который уничтожил Серебряную королеву с Луны, был я. Я носил Черный Меч. А вот теперь я повис посреди лимба, дожидаясь следующего задания. Может, тогда я всё же отыщу способ вернуть мою утраченную любовь Эрмижад. Может, я найду тогда Танелорн.

(Я был Элриком.)

Солдат Судьбы… Орудие Времени… Вечный Воитель… обреченный на постоянную борьбу.

(Я был Корумом. Я был Корумом чаще, чем в одной жизни.)

Я не знаю, как всё это началось. Возможно, закончится оно в Танелорне.

Ралина, Иссельда, Симорил, Зарозиния…

Как много женщин.

(Я был Арфлан, Асквиол, Обек.)

Все умерли, кроме меня.

(Я был Хоукмун…)

— Нет! Я и есть Хоукмун!

(Мы все Хоукмун. Хоукмун — это все мы.)

Все живы, кроме меня.

Джон Дейкер? Это он был первым?

Или последним?

Я предал столь многих, меня предавали так часто.

Лица проплывали перед ним. Все они выглядели по–разному. Все они были его лицом. Он кричал, пытаясь отбиваться от них.

Только у него не было рук.

Он силился ожить. Лучше уж погибнуть от ножа Катинки ван Бек, чем терпеть такую пытку. Как раз этого–то он и боялся. Этого старался избежать. Именно по этой причине он не стал спорить с Джери–а–Конелом. Но он был один против тысячи, против тысячи воплощений себя самого.

Борьба вечна. Битва не имеет конца.

А теперь нам предстоит стать Илианой. Илианой, чья душа была изгнана из тела. Ну что за странное задание?

— Я Хоукмун. Я просто Хоукмун.

И я Хоукмун. И я Урлик Скарсол. И я Илиана Гаратормская. Может быть, на этот раз я отыщу Танелорн. Прощай тогда, Южный Лед и умирающее солнце. Прощай, Серебряная королева и Кричащая Чаша. Прощай, граф Брасс. Прощай, Урлик. Прощай, Хоукмун…

И Хоукмун ощутил, как его воспоминания начинают ускользать от него. На их место хлынули миллионы других воспоминаний. Воспоминания о странных словах и экзотических местах, о существах человеческих и иных. Воспоминания, которые попросту не могли принадлежать одному–единственному человеку. Впрочем, они походили на те сны, какие он видел в замке Брасс. Или он пережил всё это в замке Брасс? Может, это произошло в каком–то другом месте? Мелнибонэ? Лус–Птокай? Замок Эрорн на берегу моря? Или это было на борту того странного корабля, который способен путешествовать за пределы Земли? Где же? Где ему снились все эти сны?

Но он знал, что видел сны во всех перечисленных местах, что увидит их снова и там же.

Он знал, что не существует такой штуки, как время.

Прошлое, настоящее и будущее — суть одно. Они существуют одномоментно, и они не существуют ни в один из моментов.

Он звался Урлик Скарсол, князь Южного Льда, его колесницу тащили медведи, везли его по льду под умирающим солнцем. Он двигался вперед, к цели, в поисках женщины — так же, как Хоукмун искал Иссельду, обрести которую невозможно. Эрмижад. Но Эрмижад никогда не любила Урлика Скарсола. Она любила Эрикёзе. Хотя Эрикёзе был и Урлик Скарсол тоже.

Танелорн. Вот цель Урлика.

Танелорн. Может, это и цель Хоукмуна?

Название такое знакомое. Так ведь он столько раз находил Танелорн. Однажды он даже жил там, но каждый раз Танелорн был иным.

Который Танелорн ему надлежит искать?

И был еще меч. Меч, у которого имелось множество воплощений. Меч черного цвета. Впрочем, он часто являлся в другом обличии. Меч…

У Илианы Гаратормской был добрый меч. Илиана пошарила вокруг, отыскивая его, но меча не оказалось. Рука Илианы прошлась по кольчуге, по шелковой ткани, по плоти. Рука Илианы коснулась холодной земли, и в нос ударил насыщенный весенний воздух. Илиана открыла глаза. Рядом сидели два незнакомца: молодой человек и женщина средних лет. Впрочем, их лица казались смутно знакомыми.

Хоукмун подсказал:

— Катинка ван… — но вот Илиана забыла фамилию. Хоукмун ощупал свое тело и испытал потрясение. — Во что это вы меня превратили?.. — И Илиану удивили эти слова, хотя их произнес ее собственный рот.

— Приветствую тебя, Илиана Гаратормская, Вечная Воительница, — с улыбкой проговорил молодой человек. У него на плече сидела небольшая черно–белая кошка. У кошки за спиной была пара крыльев.

— А ты, Хоукмун, прощай, во всяком случае, на время, — сказала женщина средних лет, облаченная в видавшие виды латы.

Илиана пробормотала невнятно:

— Хоукмун? Имя знакомое. Хотя на какой–то миг мне показалось, что меня зовут еще и Урлик Скарсол. Вы кто такие?

Молодой человек поклонился, не выказывая и намека на снисходительную насмешливость или пренебрежение, с которыми то и дело сталкивалась Илиана, даже при дворе.

— Я Джери–а–Конел. Эта дама — Катинка ван Бек, которую ты, возможно, помнишь.

Илиана нахмурилась.

— Точно… Катинка ван Бек. Это ты спасла меня, когда меня преследовала свора Имрила…

А потом воспоминания Илианы на мгновенье померкли.

И Хоукмун вопросил губами Илианы:

— Что ты со мной сделала, Катинка ван Бек? — Он с ужасом ощупывал собственное тело. Кожа была нежнее, чем раньше. Формы тела стали иными. Он сделался ниже ростом. — Да ты же превратила меня… в женщину!

Джери–а–Конел подался к нему, впиваясь каким–то ненормально пристальным взглядом.

— Это было необходимо. Ты Илиана Гаратормская. Этот мир нуждается в Илиане. Доверься нам. Хоукмуну это тоже пойдет на пользу.

— Так вы вместе спланировали всё это! Нет никакой армии в Булгарских горах! А тот тоннель…

— Ведет сюда. В Гараторм, — подтвердила Катинка ван Бек. — Я нашла этот переход между измерениями, когда спасалась от Темной Империи. И я была здесь, когда заявился Имрил с остальными. Мне удалось спасти тебе жизнь, Илиана, но они сумели с помощью магии изгнать твою душу из тела. Я в отчаянии металась по Гараторму. И тогда повстречала Джери. Он нашел решение. Хоукмун стоял на пороге смерти. В качестве воплощения Вечного Воителя его дух мог бы заменить дух Илианы, поскольку она, видишь ли, тоже воплощение Воителя. Я рассказывала тебе эту историю. Я знала, что привести тебя сюда можно — через тоннель. И армия, о которой я говорила, действительно рыщет за Булгарскими горами. Эта армия захватила Гараторм.

У Хоукмуна ум заходил за разум.

— Я не понимаю. Значит, я в другом теле? Это ты хочешь мне сказать? Но такое под силу только Темной Империи!

— Поверь нам, это не так! — серьезно произнесла Катинка ван Бек.

— Хотя, как мне кажется, Темная Империя сыграла свою роль, вызвав здешнюю катастрофу, — вставил Джери–а–Конел. — Причастность Гранбретани еще предстоит установить. Но только в образе Илианы ты сможешь противостоять тем, кто правит теперь этим миром. Понимаешь, это судьба Илианы. И только Илианы. У Хоукмуна тут ничего не выйдет.

— Значит, вы заточили меня в женское тело… Но каким образом? Что за магия использовалась здесь?

Джери уставился на весеннюю травку.

— У меня имеются кое–какие умения по этой части. Но ты должен забыть, что ты Хоукмун. Хоукмуну нет места в Гараторме. Ты должен стать Илианой, или наши труды пропадут напрасно. Илиана, которую желает заполучить Имрил. И, поскольку обладать ею он не может, он изгнал ее дух из тела. Даже Имрил не сознает, что творит, не понимает, что судьба Илианы — сражаться с ним. Имрил видит в тебе, Илиана, просто желанную женщину, а вовсе не грозного врага, который двинет против него остатки армий отца.

— Имрил… — Хоукмун силился удержать собственную личность, но она снова ускользала от него. — Имрил, который служит Хаосу. Имрил Желтый Рог. Они явились из ниоткуда, и Гараторм пал перед ними. Да, я помню пожары. Я помню отца, доброго Пайрана. Хотя он так не хотел воевать, он долго держался против Имрила…

— А потом ты подхватила пламенеющее знамя Пайрана. Помнишь, Илиана? Ты схватила огненный флаг, пламя всего Гараторма, и поскакала на войско Имрила… — негромко проговорила Катинка ван Бек. — Это я научила тебя драться мечом, щитом и топором, пока гостила при дворе Пайрана, куда бежала от Темной Империи. И ты блистательно применяла мою науку, пока на поле боя в живых из всего войска не остались лишь мы с тобой.

— Я помню, — сказала Илиана. — И нас не убили только потому, что удивились, поняв, что мы женщины. О, какое унижение я ощутила, когда Имрил сдернул шлем с моей головы! «Ты станешь править вместе со мной», — сказал он. И он протянул руку, залитую кровью моего народа, и коснулся меня! О, я помню. — Голос Илианы зазвучал жестко и сипло. — И я помню, что как раз тогда поклялась уничтожить его. Но для этого был всего один способ, а я не смогла воспользоваться им. Я не смогла. И, поскольку я сопротивлялась ему, он бросил меня в тюрьму…

— Оттуда я смогла тебя спасти. Мы бежали. Его свора преследовала нас. Мы приняли бой и разбили их. Но нас настигли чародеи Имрила. Ослепленный гневом, он приказал им изгнать твою душу из тела.

— Да, его посланники. Они атаковали. Больше я ничего не помню.

— Мы укрылись в этой пещере. Меня посетила мысль протащить тебя обратно в мой мир, я думала, что там тебе будет безопасно. Но потом, когда душа упорхнула от тебя, в этом не осталось смысла. Я встретила Джери–а–Конела, которого в Гараторм забросила та же сила, что привела Имрила. Мы с ним решили, что обязаны хотя бы попытаться что–нибудь сделать. Воспоминания по–прежнему жили в твоей голове. Не хватало лишь… сущности. Поэтому нам пришлось найти новую душу. А Хоукмун в тот момент был не у дел, он попросту гнил заживо в башне замка Брасс. Несмотря на избыток дурных предчувствий, мы сделали то, что необходимо. И вот у тебя снова есть душа.

— А что с Имрилом?

— Он уверен, что тебя больше нет. Он, несомненно, позабыл о тебе, он считает, что может без малейших опасений править всем Гаратормом. Его безжалостная армия рыщет повсюду. Но даже эти твари не в силах испоганить красоты Гараторма.

— Гараторм по–прежнему прекрасен, — согласилась Илиана.

Она стояла, глядя на склоны холмов, затем бросила взгляд на зев пещеры у себя за спиной и увидела мир новыми глазами, как будто в первый раз.

Неподалеку начинался огромный лес, этот лес полностью покрывал единственный континент. Всё остальное пространство, кроме Гараторма, было занято морем с одиноким маленьким островом. Зато деревья на континенте росли громадные. Некоторые уносились в небеса на несколько сотен футов.

В широком синем небе горело гигантское золотистое солнце. Солнечный свет играл на цветах, головки которых достигали двенадцати футов в диаметре. Краски на них были такие яркие, что едва не ослепляли. Преобладали алые, пурпурные и желтые цвета.

Над растениями порхали бабочки, пропорции которых были под стать цветам, а краски на крыльях — еще ярче. У одного особенно пестрого насекомого крылья достигали двух футов в длину. Между увитыми лозой стволами деревьев порхали огромные птицы, и их оперенье переливалось в лесной тени. Илиана точно знала, что в этом лесу вряд ли найдется птица или зверь, которых следует опасаться человеку. Она с облегчением вдохнула насыщенный ароматами воздух и улыбнулась.

— Да, — сказала она. — Я Илиана Гаратормская. Кто же захочет быть кем–то другим? Кто захочет жить где–либо, кроме Гараторма, даже в столь печальные времена?

— Вот именно, — с явным облегчением согласился Джери–а–Конел.

Катинка ван Бек принялась разворачивать огромную меховую шубу, которую Илиана, кажется, не замечала до сих пор. Под шубой оказалось несколько каменных горшков. Крышки их были запечатаны воском.

— Консервы, — пояснила Катинка ван Бек. — Мясо, фрукты, овощи. Какое–то время продержимся. Давайте подкрепимся.

Пока они ели, Илиана вспоминала ужасы, пережитые за последние месяцы.

Гараторм стал единым государством двумя столетиями раньше благодаря дипломатическим талантам (не говоря уже о жажде власти) предков Илианы. И эти два столетия на всем покрытом деревьями континенте царили мир и благополучие. Развивались науки, а также искусства. Столица Гараторма, город эбенового дерева Виринторм, сильно разросся. Окраины находились теперь в нескольких милях от центра старого города, стоявшего под кронами гигантских деревьев, оберегавших Гараторм от проливных дождей, которые каждый год по месяцу хлестали единственный континент. Говорили, что некогда существовали и другие континенты, а Гараторм был пустыней. Но затем какое–то бедствие обрушилось на землю, кажется, начали таять ледяные шапки на полюсах, и после того, как беда миновала, остался только Гараторм. И Гараторм изменился, превратившись в край, где растительность достигает невероятных размеров. Причины этого до сих пор оставались неизвестны. Ученым Гараторма еще только предстояло отыскать разгадку. Возможно, она скрывалась под водами океана или же на каком–то из затонувших континентов.

Двадцатью годами раньше отец Илианы, Пайран, вступил на трон после смерти дядюшки. Илиана родилась за два года до этого события, почти день в день. Многие верили, что с восхождением на престол Пайрана начался Золотой Век Гараторма. Илиана росла в атмосфере добросердечности и счастья. Всегда активная девочка, она целыми днями носилась по лесам верхом на вейне — похожей на страуса птице. Вейна способна не только развивать значительную скорость на земле, она также прекрасно скачет по веткам деревьев, неся на спине седока. Подниматься на деревья верхом на вейне считается одним из самых веселых занятий в Гараторме.

Когда Катинка ван Бек несколько лет назад неожиданно оказалась при дворе короля Пайрана, изможденная, опустошенная духовно, едва не умирающая от многочисленных ранений, Илиана немедленно привязалась к ней. Катинка рассказала ей весьма странную историю. Она каким–то образом переместилась во времени — впрочем, она понятия не имела, в будущее или в прошлое, — убежав от врагов, разбивших ее войско в большой битве. Подробности ее перемещения были невнятны, но уже скоро она сделалась желанной гостьей при дворе и, стремясь чем–то занять себя, а заодно помочь Илиане, согласилась учить девочку военным искусствам.

В Гараторме воинов не имелось. Существовала только парадная гвардия и несколько отрядов, задачей которых было защищать отдаленные фермерские хозяйства от нападения немногочисленных хищников, которые еще сохранились в Гараторме. Однако Илиана схватилась за меч и топор так, словно приходилась потомком какому–нибудь древнему полководцу. Она как будто всю жизнь только этим и занималась. И она находила странное удовольствие в той науке, какой обучала ее Катинка ван Бек. Потому что, несмотря на счастливое детство, ей словно не хватало чего–то до этого момента.

Ее отец изумлялся рвению, с каким она взялась овладевать архаичными умениями. И ее рвение оказалось заразительным для многих молодых людей при дворе. В итоге несколько сотен девушек и юношей научились запросто обращаться с мечом и щитом, а рыцарские турниры сделались неотъемлемой частью всех придворных праздников.

Возможно это было не простое совпадение, а происки Судьбы, подготовившей небольшую, зато хорошо обученную армию, способную сопротивляться Имрилу, когда тот пришел.

Имрил явился в Виринторм неожиданно. Слухи бежали впереди него, и король Пайран отправил гонцов в дальние концы континента, чтобы узнать, верны ли тревожные вести. Но Имрил появился раньше, чем успели вернуться посланцы. Позже выяснилось, что он пришел всего лишь с частью большой армии, которая рассеялась по всему Гараторму и захватила все крупные провинциальные города за считаные недели. Поначалу считалось, что враги пришли с не известного ранее континента за морем, но это предположение ничем не подтверждалось. Как и Катинка ван Бек, Имрил с солдатами появился в Гараторме совершенно таинственным образом. Кажется, эти люди и сами с трудом понимали, как попали сюда.

Впрочем, не имело значения, откуда они взялись. Все силы были брошены на то, чтобы сдержать их. Ученым приказали изобретать оружие. От инженеров также потребовали, чтобы они применили умения для поиска методов уничтожения врага. Все они не привыкли работать над подобными заданиями, и оружия оказалось недостаточно. Катинка ван Бек, Илиана и около двух сотен молодых воинов противостояли разбойничьей армии Имрила, им удалось одержать несколько незначительных побед, однако когда Имрил решился выступить против укрытого деревьями города Виринторма — он выступил.

Сопротивляться было невозможно. На огромной поляне за городом состоялось два сражения. В первом король Пайран выступил под военным флагом предков, пламенеющим знаменем, которое полыхало удивительным огнем, сделанное из несгораемой материи. Собственноручно неся знамя, король вышел против Имрила, ведя в бой плохо вооруженных и неумелых горожан. Король Пайран пал вместе со своим народом, и Илиана едва успела выхватить пламенеющее знамя из его мертвой руки, прежде чем бежать с остатками обученной армии, тех самых молодых людей и девушек, которые с тем же энтузиазмом, что и она, изучали боевые искусства и быстро превратились в закаленных ветеранов.

Затем пришло время последней битвы, в которой Катинка ван Бек, Илиана и несколько сотен уцелевших бойцов вышли против Имрила. Битва была жаркой, в тот день пало множество захватчиков, но в конце концов защитников разгромили. Илиана не знала, спасся ли кто–нибудь из ее людей, но, кажется, выживших не осталось, если не считать ее и Катанку ван Бек.

И они попали в плен. И Имрил возжелал ее, понимая, что, если она будет рядом с ним, он без труда станет править теми, кто до сих пор скрывался в лесах за Виринтормом и устраивал ночные вылазки, уничтожая его солдат.

Когда она отказала ему, он приказал бросить ее в тюрьму, не давал спать, кормил ровно столько, чтобы она не умерла. Он понимал, что рано или поздно она согласится на его условия.

И вот теперь, пока они обедали, Илиана внезапно вспомнила, что она тогда сделала. То, о чем не упомянула Катинка ван Бек. И Илиана с трудом проглотила кусок, обернувшись к Катинке.

— Почему ты не напомнила мне? — спросила она холодно. — О моем брате?

— Ты в этом не виновата, — сказала Катинка ван Бек. Наемница отвела взгляд, уставившись в землю. — Я и сама бы поступила так же, как ты. Любой поступил бы так же. Тебя мучили.

— И я им сказала. Я рассказала им, где он скрывается. Они нашли его и убили.

— Они пытали тебя, — хрипло повторила Катинка ван Бек. — Они терзали твое тело. Они уничтожали плоть. Тебе не давали спать. Тебе не давали есть. Они хотели от тебя две вещи. Ты дала только одну. Это была победа!

— Ты хочешь сказать, я отдала им брата вместо себя. Разве это победа?

— В сложившихся обстоятельствах — да. Забудь об этом, Илиана. Мы еще отомстим за твоего брата и за всех остальных.

— Мне придется сделать немало, чтобы загладить столь огромную вину, — сказала Илиана. Она понимала, что в глазах застыли слезы, и старалась сдержать их.

— Сделать в любом случае предстоит много, — согласился Джери–а–Конел.

Глава вторая

Изгнанники из тысячи сфер

Маленькая черно–белая кошка парила высоко над лесом в восходящем потоке теплого воздуха. Солнце двигалось на закат. Кошка выжидала, поскольку предпочитала заниматься своими делами по ночам. С земли любой сторонний наблюдатель если бы и заметил кошку, то принял бы ее за ястреба. Она висела в воздухе, сохраняя выбранное положение благодаря едва заметному движению крыльев, держась поближе к городу, недавно занятому огромной свирепой армией.

Катинка ван Бек не лгала, когда описывала армию, сокрушившую ее войско. Солгала она лишь о том, где именно повстречала эту армию и каковы были цели врага. В каком–то смысле армия действительно захватила Булгарские горы, ведь, кажется, те земли каким–то таинственным способом существовали и в этом измерении?

Солнце село, и маленькая черно–белая кошка начала спускаться всё ниже и ниже, пока не уселась на ветку на самой верхушке одного из высоченных деревьев. Дул легкий ветерок, шевеля листья, отчего кроны деревьев с того места, где сидела кошка, напоминали волны диковинного моря.

Кошка прыгнула и приземлилась на ветку пониже, прыгнула еще раз, теперь расправив крылья, и пролетела несколько футов, прежде чем нашла новый насест.

Она медленно спускалась к городу, огни которого светились далеко внизу. Уже не в первый раз кошка разведывала обстановку по просьбе хозяина, Джери–а–Конела, отправляясь туда, куда ни сам Джери, ни его друзья попасть не могли.

Наконец кошка разлеглась на толстой ветке прямо над центром города. Виринторм не имел стен, поскольку нужда в них отпала давным–давно, а все главные городские постройки возводились из эбенового дерева, резного, полированного, украшенного китовым усом, который местные выменивали у прибрежных народов с юга. Когда–то южане охотились на китов, однако теперь те немногие, кто еще оставался в живых, сами спасались от чудовищ. Прочие здания в городе строились из твердых пород дерева, поскольку камень был в Гараторме редким материалом, и выглядели богато и красиво — те из них, которых не коснулись факелы захватчиков.

Кошка продолжала снижаться, впиваясь когтями в гладкую крышу одного здания и подбираясь к несущей балке.

Над городом висел жуткий запах. То была вонь смерти и разложения. Кошке запах казался одновременно отталкивающим и притягательным, однако она не поддавалась инстинктам и не пыталась отыскать его источник. Вместо этого она расправила крылья, устремилась ввысь, затем вернулась, стремительно теряя высоту, и изящно проскользнула в открытое окно.

Кошачье шестое чувство не подвело. Она оказалась в спальне. Комнату сплошь устилали богатая парча, шелка и мех. Постель пребывала в полном беспорядке. Повсюду валялись пустые винные кубки, и, похоже, в этой комнате много пили последние недели или даже месяцы. На кровати лежал обнаженный мужчина. Рядом с ним, съежившись в объятиях друг друга, замерли в полудреме две юные девушки, бледные и черноволосые. Тела их покрывали царапины и мелкие синяки. Волосы мужчины удивляли ярко–желтым цветом, вероятно, они были крашеными — в отличие от каштановых с рыжим отливом волос на теле. Само тело выглядело невероятно мускулистым и не менее чем семи футов ростом. Голова крупная, но лицо, от широких скул к подбородку, резко сужалось конусом. Да, голова смотрелась грубо, мощно, но всё же в ней угадывались признаки слабости. Что–то в этой узкой челюсти и жесткой линии рта лишало лицо привлекательности (хотя некоторые сочли бы его вполне красивым), вместо этого придавая нечто неуловимо отвратительное.

Это и был Имрил.

На его шее висел на шнурке янтарный рог, оправленный в серебро.

Мужчина звался Имрил Желтый Рог.

Звук его рога разносился на многие мили, если ему требовалось созвать войско. И еще говорили, что звуки рога слышны повсюду. Говорили, они проникают даже в Ад, где у Имрила есть соратники.

Имрил шевельнулся, словно почувствовав появление кошки. Кошка стремительно взлетела на верхнюю полку у дальней стены. Некогда на этой полке хранились трофеи, однако золотой щит, захваченный кем–то из предков Илианы, сбросили оттуда несколькими месяцами раньше.

Имрил закашлялся, застонал, приоткрыл глаза. Затем перекатился на кровати и пихнул локтем одну из девушек, требуя вина из кувшина, стоящего рядом на столе. Он осушил кубок, хмыкнул и сел на постели.

— Гарко! — проворчал Имрил. — Гарко! Сюда!

Из смежной комнаты поспешно прикатилось некое существо. У этого существа было четыре коротких ноги, округлый торс, из которого торчала лишенная шеи голова, и длинные тощие руки с огромными кистями.

— Хозяин? — прошептал Гарко.

— Который час?

— Солнце только что зашло, хозяин.

— Это что же, я проспал целый день? — Имрил поднялся и натянул грязную одежду, украденную из гардероба самого короля. — Несомненно, очередной скучный день. Вестей с запада нет?

— Никаких. Если бы они планировали атаку, мы бы уже знали, мой господин.

— Полагаю, так и есть. Клянусь Ариохом, я начинаю скучать, Гарко! И начинаю подозревать, что мы оказались в этом проклятом месте в наказание за что–то. Хотел бы я знать, чем мы оскорбили Повелителей Хаоса, если причина в этом. Сначала–то мы думали, что нам дали на разграбление рай. Единицы здесь хоть что–то понимали в войне. С какой легкостью мы брали их города. И вот теперь мы сидим тут и бездельничаем. Как идут эксперименты чародея?

— Он по–прежнему в негодовании, поскольку никак не может заставить машину для путешествий через измерения заработать. Я почти не верю в него, господин.

Имрил хмыкнул.

— Ну, девчонку–то он убил или сделал с ней что–то похожее. Причем на расстоянии. Это было ловко. Может, он в конце концов проложит для нас путь.

— Возможно, хозяин.

— Не могу понять, почему даже самые могущественные из нас не в силах услышать хотя бы слово от Повелителей Хаоса. Не будь я Имрил Желтый Рог, а будь обычный воин, я ощущал бы себя брошенным. В своем мире, Гарко, я правил огромным народом. Я правил им от имени Хаоса. Я принес много жертв Ариоху, Гарко. Очень много.

— Ты говорил мне, хозяин.

— Среди нас есть и другие короли, царствовавшие в своих мирах. Некоторые правили даже целыми империями. И едва ли найдутся хотя бы двое из одного времени или даже из одного плана бытия. Вот это и ставит меня в тупик. Каждый воин — человек или не человек вроде тебя — явился сюда в один и тот же момент из какого–то иного мира. На подобное способен только Ариох. Или же какой–то другой могущественный Повелитель Хаоса, ибо все мы — или большинство из нас — слуги этих великих Лордов Энтропии. И всё же Ариох до сих пор не поведал нам, чего ради мы оказались здесь.

— Возможно, у него нет никакой причины, хозяин.

Имрил фыркнул. Без особого гнева шлепнул Гарко по макушке.

— У Ариоха всегда есть причины. Но только он предпочитает, чтобы ему служили, не задавая вопросов, — я сам служил ему так много лет в своем мире. Сначала я подумал, что это, должно быть, награда…

Имрил подошел с кувшином и кубком к окну и уставился на завоеванный город, наливая себе еще вина. Он откинул назад желтоволосую голову и залпом осушил кубок.

— Как же я скучаю. Как скучаю! Я думал, что те, кто захватил западные провинции, захотят новой добычи и попытаются атаковать нас. Но, похоже, они так же осторожничают, как и я. Они не желают прогневать Ариоха, нападая на других его слуг. Я начинаю заново осмысливать происходящее. Мне кажется, Ариох ждет от нас драки. Он хочет выяснить, кто из нас сильнее. Возможно, поэтому нас и принесло сюда. Это испытание, понимаешь, Гарко?

— Испытание. Да, понимаю, хозяин.

Имрил хмыкнул.

— Позови чародея. Хочу посоветоваться с ним. Не исключено, что он поможет мне понять, как быть дальше.

Гарко попятился вон из комнаты.

— Я приведу его, хозяин.

Маленькая черно–белая кошка наблюдала, как Имрил вышагивает по комнате, задумчиво хмуря брови. В этом человеке угадывалась невероятная физическая сила, но в то же время и нерешительность, которая, видимо, присутствовала в нем не всегда. Наверное, он был сильнее до того, как посвятил себя служению Хаосу. Люди часто говорили, что Хаос уродует тех, кто ему поклоняется, и не всегда физически.

Один раз Имрил остановился и огляделся вокруг, как будто снова ощутив присутствие кошки. Но в следующий миг он поднял голову и забормотал:

— Ариох! Ариох! Почему ты не приходишь? Почему не шлешь нам гонца?

Несколько секунд Имрил нетерпеливо выжидал, затем качнул головой и снова заметался по комнате.

Спустя какое–то время вернулся Гарко.

— Чародей пришел, хозяин.

— Веди его.

Спустя мгновение в комнату шагнула согбенная фигура в длинном зеленом балахоне, украшенном извивающимися черными змеями. Лицо скрывала маска, отлитая в форме разинувшей пасть змеиной головы. Маска была сделана из покрытой гравировкой платины, а все детали выполнены из драгоценных камней.

— Зачем ты звал меня, Желтый Рог? — Голос мага звучал приглушенно, несколько ворчливо, но при этом несомненно почтительно. — Я как раз проводил один эксперимент.

— Этот эксперимент, если он такой же успешный, как и все прочие, может и подождать немного, барон Калан.

— Полагаю, ты прав. — Змеиная маска повернулась из стороны в сторону, пока ее обладатель осматривался в ярко освещенной комнате. — Так что же ты хочешь обсудить со мной, Имрил?

— Хочу узнать твое мнение о сложившейся ситуации. Мое мнение тебе известно: мы здесь, потому что Повелители Хаоса затевают что–то…

— Да. И, как тебе известно, у меня нет опыта общения с подобными сверхъестественными сущностями. Я всего лишь ученый. Если же подобные создания существуют, похоже, они злокозненны до глупости…

— Молчи! — Имрил вскинул руку. — Я выслушиваю твои богохульства только потому, барон Калан, что уважаю твои таланты. Я уже говорил, что герцог Ариох, Повелитель Хаоса, а также и остальные, не просто существуют, но и проявляют большой интерес к делам человечества, причем во всех сферах бытия.

— Очень хорошо, но если я соглашусь принять это за данность, тогда я не более твоего понимаю, почему они до сих пор никак не проявили себя. Моя собственная теория связана с моими экспериментами. В ходе опытов, когда я пытался управлять царством времени, я вызвал большое сотрясение, результатом которого, в числе прочих, стал и этот феномен. Как и ты, я чувствую, что завяз здесь. И я точно знаю, что все мои усилия отправить пирамиду в путь через измерения до сих пор терпели полный провал. И это само по себе проблема, которую я не могу разрешить. Несомненно, произошло некоторое слияние разных планов бытия, но я понятия не имею, почему столько народу с многочисленных планов вдруг оказались все разом в этом мире, как и мы с тобой.

Имрил зевнул и коснулся желтого рога на шее.

— Подводя итог всему сказанному тобой: ты ничего не знаешь.

— Уверяю тебя, Имрил, я работаю над решением проблемы. Но я вынужден делать всё по–своему…

— О, я не виню тебя, чародей. Кажется, самая большая ирония состоит в том, что здесь собралось столько умников, а никто не может решить загадку. Языки, на которых мы говорим, звучат одинаково, вот только означают совершенно разное. Формулировки у нас разные. Отношение у нас иное. Я называю магией то, что ты величаешь наукой. Я говорю о богах, а ты толкуешь о научных принципах. Только они суть одно и то же. Но разные обозначения сбивают нас с толку.

— Ты очень умный, Имрил, — сказал Калан. — Я отдаю тебе должное. И мне непонятно, зачем ты впустую растрачиваешь время. Кажется, ты не получаешь особого удовольствия ни от войны, ни от женщин, ни от пьянства…

— Уж на что я терпелив, но ты начинаешь перегибать палку, — мягко произнес Имрил. — Должен же я как–то коротать время. К научным занятиям я не питаю особенного почтения, если они не имеют практического применения. Однажды ты доказал мне, что твои знания полезны. И я живу в терпеливом ожидании, что получу подобное доказательство во второй раз. Я, видишь ли, проклят, барон Калан. Я это знаю. Я был проклят в тот миг, когда получил в дар этот рог, что висит у меня на шее. Этот рог помог мне возвыситься от вожака шайки конокрадов до правителя Хайтиака, самого могущественного государства моего мира.

Имрил слабо улыбнулся.

— Рог вручил мне сам герцог Ариох. Его звук призывает мне в помощь силы Ада каждый раз, когда я нуждаюсь в них. Он сделал меня великим. Но при этом он поработил меня. Я раб Повелителей Хаоса. Я никогда не смогу отказаться от их дара, точно так же я никогда не смогу отказаться от служения им. И, поскольку я проклят, я не вижу смысла в жизни. Когда я был конокрадом, я о чем–то мечтал. А теперь осталась только ностальгия по тем простодушным временам, когда я проводил время в сражениях, пьянках и гулянках. — Слабая улыбка Имрила сделалась шире, он засмеялся. — Кажется, я почти не получил выгоды от сделки.

Он обхватил ручищей согбенные плечи чародея и повел его прочь из комнаты.

— Идем. Посмотрю, как там продвигаются твои эксперименты!

Маленькая кошка подкралась к краю полки и глянула вниз. Две юные девушки так и спали, судорожно обнимая друг друга.

Кошка услышала, как раскатистый смех Имрила раздается за стеной комнаты. Она взмыла с полки, пронеслась над кроватью и вылетела в окно, направляясь в обратный путь, туда, где остался Джери–а–Конел.

Глава третья

Встреча в лесу

— Значит, скоро захватчики перегрызутся между собой, — сказал Джери–а–Конел.

Каким–то непостижимым образом кошка передала ему всё, что успела увидеть. Он погладил ее по маленькой круглой голове, и кошка замурлыкала.

Близился рассвет. Катинка ван Бек вывела из пещеры трех лошадей. Две лошади были хорошими, справными. Третья — желтая кляча Джери. Илиана уже привыкла к тому, что ей кажутся знакомыми вещи, которых она точно не могла видеть раньше. Она села верхом, устроилась поудобней, осматривая оружие, притороченное к седлу: меч и копье со странным рубиновым наконечником вместо обычного острия.

Не раздумывая, она отыскала на середине длины копья спусковой крючок. В него был вставлен драгоценный камень. Она знала, что, если нажать на камень, из рубинового наконечника вырвется смертоносное пламя. Она философски пожала плечами, радуясь уже тому, что у нее имеется оружие столь же мощное, как и у большинства солдат Имрила. Она отметила, что у Катинки ван Бек такое же точно копье, тогда как Джери вооружен более традиционно: обычное копье, щит и меч.

— А что насчет этих богов, в которых Имрил, кажется, искренне верит, — спросила Катинка, когда они въехали в густой лес, — они вообще существуют, Джери?

— Существовали когда–то… или будут существовать. Подозреваю, они есть тогда, когда людям необходимо их присутствие. Но я могу заблуждаться. Впрочем, не сомневайся, Катинка ван Бек: когда они все–таки существуют, то обладают немыслимой силой.

Катинка ван Бек кивнула.

— Тогда почему же они не помогают Имрилу?

— Вполне вероятно, что они помогают, — сказал Джери, — просто он этого не сознает. — Он глубоко вдохнул сладкий воздух. С восторгом поглядел на громадные цветы, на зеленые кроны и коричневые стволы деревьев. — Хотя чаще всего эти боги не в состоянии явиться в мир людей лично, они вынуждены действовать через посредников вроде Имрила. Подозреваю, лишь могущественная магия могла бы привести сюда Ариоха.

— Но этот лорд Темной Империи, барон Калан, разве он не обладает достаточным могуществом?

— Думаю, могущества ему хватает, в его собственной сфере. Но если он не верит в Ариоха — скажем, признаёт его только умозрительно, — тогда Имрилу от него никакой пользы. И это нам на руку.

— Мысль о том, что в Гараторм вторгнется сила, превосходящая войско Имрила, не радует, — заметила Илиана. Хотя ее не тревожили странные полувоспоминания, время от времени проносившиеся в голове, она заметно помрачнела после того, как вспомнила о своем вопиющем предательстве по отношению к брату Брадну. Его тела она не видела, но говорили, что от него мало осталось, когда всадники Имрила притащили его в город. Катинка ван Бек спасла ее из тюрьмы раньше, чем Имрил успел насладиться ужасом Илианы.

Имрил тогда рассчитал дальнейшее развитие событий. Преисполнившись омерзения к себе, она согласилась бы на любые его требования. Илиана понимала, что тогда отдалась бы ему едва ли не с благодарностью, чтобы таким образом искупить вину. Она шумно выдохнула, вспоминая тогдашние переживания. Что ж, по крайней мере, она не позволила Имрилу осуществить план.

Невеликое утешение, цинично подумала Илиана. Впрочем, она не чувствовала бы себя лучше теперь, отдавшись Имрилу тогда. Это не освободило бы ее от груза вины, а лишь усилило бы истерику. Она никак не могла заглушить муки совести, потому что никто из друзей не винил ее за этот поступок, зато она хотя бы могла извлечь пользу из ненависти. Она твердо решила уничтожить Имрила и его шайку, пусть и не сомневалась, что в результате это приведет ее к гибели. Так этого она и добивается. Но она умрет не раньше, чем увидит смерть Имрила.

— Стоит иметь в виду, что твои соотечественники не станут показываться нам на глаза, — сказала Катинка ван Бек. — Те, кто до сих пор сражается против Имрила, стали уже подозрительными, они от каждого ждут предательства.

— В особенности от меня, — горько согласилась Илиана.

— Они вообще могут не знать о гибели твоего брата, — сказал Джери. — Во всяком случае, они могут не знать, какие обстоятельства привели к его гибели… — Это предположение показалось им совершенно неубедительным.

— Имрил наверняка позаботился о том, чтобы весь народ узнал о твоем поступке, — сказала Катинка ван Бек. — На его месте я бы сделала именно так. И можно не сомневаться, что он не просто изложил факты, но и истолковал их худшим образом. Ведь если последняя законная правительница оказался предательницей, народ падет духом, и Имрилу будет легче справиться с сопротивлением. Я в свое время тоже брала города. И для Имрила Виринторм, без сомнения, не первая добыча. Если он не смог использовать тебя одним способом, он нашел другой, Илиана!

— Как бы он ни истолковал мое предательство, хуже правды ничего нет, Катинка ван Бек, — отозвалась Илиана Гаратормская.

На это пожилая наемница ничего не сказала. Она лишь поджала губы и ударила пятками в бока лошади, выезжая вперед.

Большую часть дня они форсировали густой лес. И чем дальше углублялись, тем темнее становилось: прохладная, зеленая, умиротворяющая темнота, напоенная головокружительными запахами. Они находились на северо–востоке от Виринторма и удалялись от города, вместо того чтобы приближаться к нему. Катанке ван Бек казалось, она знает, где можно отыскать уцелевших жителей Гараторма.

В конце концов они выехали на теплую, залитую солнцем поляну и заморгали от яркого света, а Катинка ван Бек указала на другую сторону прогалины.

Илиана увидела за деревьями очертания чего–то. Чего–то зубчатого. И она вспомнила.

— Ну конечно, — воскликнула она. — Тикаксил! Имрил ничего не знает о старом городе.

Тикаксил существовал задолго до Виринторма. Некогда это был процветающий торговый город, дом предков Илианы. Город, обнесенный стеной. Стена состояла из огромных блоков твердой древесины, поставленных друг на друга. Теперь многих блоков не хватало, они выпали или сгнили до основания, но некоторые фрагменты зубчатой стены сохранились. И еще осталась пара домов из эбенового дерева, они выглядели почти так же, как в день постройки, несмотря на густо обвивавший их дикий виноград и ветки деревьев.

Все трое остановились посреди поляны и собирались спешиться, настороженно оглядываясь по сторонам. Массивные ветви над головой закачались, и рваные тени пронеслись по траве.

Илиане показалось, что это тени людей. Но вполне вероятно, что в городе стоят люди Имрила, а вовсе не ее соотечественники — если там вообще кто–то есть. Она держала руку рядом со странно знакомым копьем, готовая отбить нападение.

Катинка ван Бек проговорила отчетливо:

— Если вы друзья нам, вы узнаете нас. Вы увидите, что мы пришли как союзники в борьбе с Имрилом.

— Это место покинуто людьми, — заявил Джери–а–Конел, слезая с желтой клячи и оглядываясь по сторонам. — Но здесь можно отлично переночевать.

— Смотрите, это ваша королева, Илиана, дочь Пайрана. Помните, как она несла пламенеющее знамя, отправляясь на битву с армией Имрила? А я Катинка ван Бек, вы знаете, что я тоже враг Имрила. С нами Джери–а–Конел. Если бы не его помощь, вашей королевы не было бы сейчас здесь.

— Ты обращаешься к птицам и белкам, Катинка ван Бек, — сказал Джери–а–Конел. — Здесь нет никого из жителей Гараторма.

Не успел он договорить, как по воздуху пролетели сети и упали на них. Благодаря выучке никто из них не стал вырываться, они спокойно достали мечи, чтобы прорубить путь на свободу. Вот только Катинка и Илиана сидели верхом. Илиана пыталась разрезать сеть, но ее лошадь от страха то и дело поднималась на дыбы и ржала.

Один лишь Джери стоял на ногах, ему удалось выбраться из–под края сети, и он встал с мечом наготове, когда на них из–за разрушенной стены выбежали человек двадцать вооруженных мужчин и женщин.

Руки Илианы всё сильнее запутывались в тугих нитях, в итоге она выскользнула из седла и упала на землю.

Она почувствовала, как кто–то ударил ее в живот. Охнув от боли, она услышала, как кто–то сказал в ее адрес что–то оскорбительное, хотя слов она не разобрала.

Очевидно, Катинка ван Бек неверно оценила ситуацию. Эти люди были им вовсе не друзья.

Глава четвертая

Соглашение

— Вы дураки! — с презрением проговорила Катинка ван Бек. — Вы не заслуживаете того шанса, какой мы предлагаем. То, что вы делаете, как раз на руку Имрилу. Неужели вам не ясно, что вы делаете в точности то, чего он хотел бы от вас?

— Молчи! — Молодой человек с длинным шрамом во всю щеку сердито сверкнул на нее глазами.

Илиана подняла голову, слабо мотнув в сторону, чтобы стряхнуть пряди волос, прилипшие к потному лицу.

— Стоит ли убеждать их, Катинка? Со своей точки зрения, они правы.

Почти три дня они провисели на деревьях, привязанные за руки, их снимали, только чтобы покормить и дать облегчиться. Но даже такая боль не могла сравниться с тем, что Илиана пережила в подземельях Имрила. Она почти не замечала неудобств. А их захватчики то и дело вымещали на ней злобу. После того первого удара ей досталось еще. На нее плевали, ее били по щекам, осыпали бранью. Все это ничего не значило для нее. Так надо, вот и всё.

— Они убьют себя, если убьют нас, — спокойно произнес Джери–а–Конел. Он, кажется, тоже не замечал боли. Вроде бы он вообще спал во время истязаний. Его черно–белая кошка куда–то исчезла.

Молодой человек перевел взгляд с Илианы на Катинку, потом на Джери.

— Мы все равно обречены, — заявил он. — Пройдет еще немного времени, и гончие Имрила выследят нас.

— Вот об этом я и толкую, — сказала Катинка ван Бек.

Илиана поглядела на развалины старинного города. Привлеченные звуком голосов, остальные подходили к дереву, на котором висели пленники. Илиана узнавала многие лица. Здесь были молодые люди, с которыми она часто проводила время когда–то. Это и оказались те обученные бойцы, дольше всех сопротивлявшиеся Имрилу, и еще несколько горожан, которым либо посчастливилось бежать из Виринторма, либо они вовсе не находились в городе, когда пришел Имрил. И не осталось ни одного, кто не испытывал бы ненависти к ней, ненависти того сорта, которая возникает, когда человек, вызывавший ранее восхищение, запятнал себя.

— Среди вас нет ни одного, кто не сказал бы Имрилу того, что сказала Илиана, — заявила Катинка. — Должно быть, вы совсем не знаете жизни, если не понимаете этого. Вы по–прежнему мягкотелые, тоже мне, бойцы. Надо мыслить реалистично. В нас ваш единственный шанс сразиться с Имрилом и победить. И, отвергая нас вот так, вы отвергаете самое важное. Забудьте ненависть к Илиане, по крайней мере, пока мы не побьем Имрила. У вас, друзья мои, не так много ресурсов, чтобы разбрасываться лучшими из них!

Молодого человека со шрамом звали Майсенал Хинн, он был дальним родственником Илианы. Некогда, знала Илиана, он вздыхал по ней, как вздыхали многие юноши при дворе. Майсенал нахмурился.

— Твои слова звучат разумно, Катинка ван Бек, и в прошлом ты давала нам немало дельных советов. Но откуда нам знать, что теперь ты произносишь разумные слова не для того, чтобы обмануть нас? Может, ты заключила с Имрилом уговор, пообещав сдать ему нас?

— Не забывай, что я Катинка ван Бек. Я не пошла бы на такое.

— Королева Илиана предала собственного брата, — напомнил Катинке Майсенал.

Илиана закрыла глаза. Вот теперь она ощутила боль, но не от веревок, впивавшихся в руки.

— Под невыносимой пыткой, — терпеливо пояснила Катинка. — Точно так же, наверное, поступила бы и я. Кто–нибудь из вас успел испытать на себе, что умеет Имрил?

— Есть такие, — признался Майсенал. — Только…

— И с чего нам, если мы вступили в сговор с Имрилом, являться сюда самим? Если бы мы знали ваше местоположение, мы бы просто сказали ему. Он отправил бы сюда войско, чтобы перебить вас, и захватил бы вас врасплох…

— Не врасплох. На милю со всех сторон от лагеря дежурят на высоких ветках часовые. Мы узнали бы о его приближении и бежали бы. Мы же знали, что вы идете, и у нас было время подготовиться к встрече, разве не так?

— Верно. Но мое предложение по–прежнему в силе.

Майсенал Хинн вздохнул.

— Некоторые из нас предпочли бы отомстить предательнице, а не сражаться с Имрилом. Некоторые хотят просто тихо жить здесь в надежде, что Имрил забудет о нас.

— Он не забудет. Он скучает. Скоро он решит поразвлечься и лично отправится на охоту за вами. Вас до сих пор просто терпели, поскольку он был уверен, что войска, захватившие западные области, готовятся напасть на Виринторм. Потому–то он и держит в городе такой большой гарнизон. Но теперь ему стало известно, что западное войско не собирается выступать в ближайшее время. Ему напомнят о вас.

— Значит, захватчики ссорятся между собой? — В голосе Майсенала послышался интерес. — Они дерутся друг с другом?

— Еще нет. Но это неизбежно. Вижу, ты понимаешь, что это значит. И об этом, в числе прочего, мы тоже хотели вам рассказать.

— Если они передерутся между собой, наши шансы нанести чувствительный удар по тем, кто засел в Виринторме, повышаются! — Майсенал потер шрам. — Н-да. — Затем он снова нахмурился. — Впрочем, ты можешь говорить всё это только для того, чтобы обмануть нас.

— Слишком сложный заговор, вот что я тебе скажу, — устало произнес Джери–а–Конел. — Почему бы не принять тот факт, что мы пришли, чтобы участвовать в борьбе против Имрила? Это наиболее вероятное объяснение.

— Я верю им. — Это сказала девушка. Старая подруга Илианы, Лайфет, возлюбленная ее брата.

Слова Лайфет имели вес у остальных. В конце концов, у Лайфет был самый значительный повод ненавидеть Илиану.

— Думаю, надо их снять, хотя бы на время. Нам стоит выслушать то, что они скажут. Благодаря Катинке ван Бек мы сумели хоть как–то сопротивляться Имрилу, не забывайте об этом. И мы вовсе не имеем ничего против Джери–а–Конела. Вероятно… Илиана… — было заметно, как трудно Лайфет произносить даже имя Илианы, — еще поплатится за предательство. Но не могу утверждать, что не предала бы Брадна сама, если бы подверглась тем пыткам, о каких говорит Катинка ван Бек. Когда–то Илиана приходилась мне другом. Я высоко ценила ее, как ценили и все остальные. Она храбро сражалась вместо своего отца. Да, думаю, я готова поверить ей, хотя и с должной оглядкой.

Лайфет подошла к Илиане поближе.

Илиана опустила голову и снова зажмурилась, не в силах взглянуть Лайфет в глаза.

Однако Лайфет решительно взяла Илиану за подбородок, заставляя взглянуть себе в лицо.

Илиана открыла глаза и постаралась выдержать взгляд Лайфет. Он был загадочен. В нем читалась ненависть, но и сочувствие тоже.

— Можешь ненавидеть меня, Лайфет Гант, — сказала Илиана так, чтобы ее слышала только Лайфет. — Больше ничего и не требуется. Но и выслушай меня тоже, потому что я пришла сюда не для того, чтобы предать тебя.

Лайфет закусила нижнюю губу. Когда–то она была красавицей, гораздо красивее Илианы, но теперь ее лицо ожесточилось, кожа стала бледной и шершавой. Она очень коротко стригла волосы. Никаких украшений не носила. На ней красовался залатанный зеленый балахон, сливавшийся по цвету с лесом, перетянутый широким плетеным ремнем, на котором висели меч и кинжал. На ногах ни брюк, ни чулок, лишь сандалии с жесткими подметками. Ее одежда ничем не отличалась от одежды всех остальных. Илиане, облаченной в штаны и кольчужную куртку, показалось, что она одета не по сезону тепло.

— Пришла ли ты, чтобы предать нас или нет, — это сейчас неважно, — сказала Лайфет. — Потому что причина наказать тебя за гибель Брадна остается. Да, это нецивилизованно, я понимаю, Илиана. Но я все равно чувствую так. Однако если ты знаешь способ победить Имрила, мы обязаны выслушать тебя. Катинка ван Бек рассуждает здраво. — Лайфет отвернулась, и Илиана снова свесила голову. — Снимите их!

— Желтый Рог в скором времени собирается атаковать запад, — рассказывал Джери–а–Конел. Его кошка снова сидела у него на плече, и он рассеянно поглаживал ее, пересказывая Майсеналу и остальным всё, что узнал от нее. — Кто сейчас правит на западе, знаете?

— Один из них, по имени Кагат Медвежий Коготь, подмял под себя города Бекторм и Райвенц, — ответила Лайфет. — Но недавно пошли слухи, что его убил кто–то из соперников, и теперь там два или три правителя, среди них некто по имени Арнольд Гровент, он вообще не похож на человека: тело льва, морда обезьяны, но при этом ходит на двух ногах.

— Порождения Хаоса, — задумчиво протянул Джери–а–Конел. — Как их здесь много. Такое впечатление, что Гараторм превратился в мир, куда сослали всех, кто служит Хаосу! Какая неприятная мысль.

На западе ведь есть еще два больших города, вспомнила вдруг Илиана.

— Как обстоят дела в Пойтарне и Масге? — спросила она.

Майсенал удивленно посмотрел на нее.

— Неужели ты не слышала? Сильный взрыв уничтожил Масгу, а заодно и всех ее обитателей. И, судя по рассказам, это никак не связано с сопротивлением. Просто несчастный случай. Наверняка из–за каких–то магических опытов.

— А Пойтарн?

— Разграблен, вырезан, заброшен. Те, кто его разорил, отправились дальше на побережье, несомненно, надеясь найти еще поживу. Их ждало разочарование. Приморские деревни были пусты. Жителям побережья повезло больше, чем нам. Многим удалось выйти в море и укрыться на далеких островах до того, как завоеватели узнали об их существовании. У захватчиков нет кораблей, они не смогли кинуться в погоню. Надеюсь, у беглецов всё хорошо. Мы бы попытались уйти вслед за ними, если еще остались корабли.

— Они пытались нападать на захватчиков?

— Пока еще нет, — сказала Лайфет. — Мы надеемся, что скоро.

— Или никогда, — добавил кто–то еще. — Наверное, им хватает здравого смысла выждать момент, или же они просто забыли о бедах континента.

— И все равно они наши потенциальные союзники, — сказала Катинка ван Бек. — Я и не подозревала, что так много народу спаслось.

— Но мы никак не можем связаться с ними, — терпеливо пояснила Лайфет. — Кораблей–то нет.

— Можно придумать другие способы. Но об этом мы поговорим позже.

Илиана сказала:

— Мне кажется, Имрил очень верит в силу желтого рога, который носит на шее. Если бы его как–нибудь украсть или уничтожить, это подорвало бы его уверенность в себе. Может, он даже черпает из рога силу, как он сам считает. Если так, тогда у нас еще больше причин разлучить его с этим рогом.

— Мысль хорошая, — согласился Майсенал. — Вот только сделать трудно. А что скажешь ты, Катинка ван Бек?

Катинка кивнула.

— И тем не менее это важный момент, и мы должны его обдумать. — Она чихнула и вытерла нос. — Первым делом нам необходимо хорошее оружие. Скажем так, нечто более современное, чем у вас. Огненные копья и тому подобное. Если бы каждый в отряде был вооружен огненным копьем, наша ударная сила тут же возросла бы втрое. Сколько у вас народу, Лайфет?

— Пятьдесят три человека.

— Значит, нам требуется пятьдесят четыре копья — одно для Джери–а–Конела, который вооружен таким же примитивом, как и вы. Требуется оружие, работающее на магической силе…

— Понимаю ход твоих мыслей, — сказал Джери. — Ты предвидишь, что Имрил и остальные, когда они в итоге начнут драться, растратят и живую силу, и боеприпасы. Если мы к тому времени обзаведемся огненными копьями, у нас будет значительное преимущество, неважно, насколько мал наш отряд.

— Именно. Проблема лишь в том, как захватить такое количество оружия.

— Наверное, придется навестить Виринторм, — сказала Илиана. Она поднялась на ноги, потянулась всем саднящим телом и сморщилась. Она пока сняла с себя доспехи и теперь ходила в таком же зеленом балахоне, как и остальные. Всеми силами пыталась доказать бывшим друзьям, что хочет стать одной из них. — Именно там мы и найдем нужное оружие.

— И смерть, — добавила Лайфет. — Смерть мы там тоже найдем.

— Нам придется замаскироваться. — Катинка ван Бек потерла губы.

— Будет лучше, — сказал Джери–а–Конел, — если они сами покажут нам оружие.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Илиана.

Глава пятая

Набег на Виринторм

Их было восемь.

Илиана двигалась впереди. На ней снова красовалась сверкающая кольчуга, золотистые волосы скрывал шлем, в защищенной латной перчаткой руке она сжимала узкий меч.

Илиана вела за собой семь человек, ловко балансируя на широких ветвях деревьев, поскольку этими древесными путями ходила с самого детства.

Впереди лежал Виринторм.

За спиной Илианы висело одно из огненных копий. Второе осталось в лагере, у Катинки ван Бек.

Илиана остановилась, когда отряд приблизился к границам Виринторма, откуда уже было видно, как захватчики ходят по улицам.

За несколько прошедших месяцев Виринторм распался на отдельные маленькие городки. В каждом из таких поселений обитали люди или иные существа, объединенные каким–нибудь общим признаком: представители схожих рас, выходцы из одних и тех же эпох и миров, похожие друг на друга внешне, старались держаться вместе.

Городской район, за которым сейчас наблюдал маленький отряд Илианы, был выбран ими не случайно. Здесь обосновался народ, который в целом очень напоминал людей, но к людям при этом не принадлежал.

Черты этих существ — которых выдернули из многочисленных сфер и эпох — казались Илиане знакомыми. Более того, наблюдая за ними теперь, она ощущала сильное нежелание воплощать свой план. Они были рослые и стройные, с раскосыми миндалевидными глазами и остроконечными ушами. Глаза некоторых вполне напоминали человеческие, зато у других они оказались фиолетовыми или желтыми, а у кого–то даже то и дело вспыхивали голубыми и серебряными искрами. Но Илиана понимала, что они–то как раз и есть самые беспощадные из завоевателей.

— Можешь звать их элдренами, можешь — вадагами, можешь — мелнибонийцами, — подсказал ей Джери–а–Конел, — только не забывай, что все они в какой–то мере изменники, иначе не стали бы вступать в союз с Имрилом. Никакого сомнения, что все они служат Хаосу по собственной воле, так же как и Имрил. Не кори себя за то, что собираешься сделать.

Илиана вытащила из–за спины огненное копье и двинулась в обход поселения элдренов, на его дальний конец. Там с ними соседствовали люди, родившиеся либо в самом конце Трагического Тысячелетия, либо сразу по его завершении. И вооружены эти люди были лучше других. У каждого имелось по меньшей мере одно огненное копье.

До наступления темноты оставалось около часа. Илиана решила, что момент самый подходящий. Она выбрала наугад одного из элдренов, нацелила копье привычно ловким движением, которому неоткуда было взяться, и тронула украшенный драгоценным камнем спусковой крючок. В то же мгновенье из рубинового наконечника вырвалось красное пламя, прожгло аккуратную дырочку в нагруднике воина, пронзило насквозь его торс и вышло со спины. Илиана отпустила спусковой крючок и отступила обратно в древесную крону, наблюдая, что будет дальше.

Вокруг мертвого тела уже собралась толпа. Многие из этих существ со сверхъестественными глазами указывали в сторону соседнего лагеря. Мечи выскальзывали из ножен. Илиана слышала ругательства и возмущенный ропот. Пока что всё шло по плану. Жутковатые полулюди пришли к логичному заключению, что одного из них убил тот, для кого огненное копье является привычным оружием.

Оставив покойника лежать на месте, примерно три десятка существ, облаченные в одежду и доспехи самых разных стилей и оттого немного отличавшиеся друг от друга, рванули в сторону соседнего лагеря.

Илиана улыбнулась, глядя на них. Война и тактические уловки снова доставляли ей радость.

Она видела, как элдрены энергично размахивают руками, подходя к лагерю соседей. Видела, как воины–люди выскакивают из домов, на ходу прицепляя перевязи с мечами. Она знала, что Имрил запретил использовать разрушительное оружие на территории лагеря, и оттого преступление было возмутительным вдвойне. Впрочем, она не ждала, что прямо сейчас разразится настоящая драка. Она успела отметить, что дисциплина в лагере железная, установленная как раз для того, чтобы предотвращать ссоры между разными формированиями.

Мечи людей Трагического Тысячелетия поблескивали в последних лучах заходившего солнца, однако в ход их пока не пускали. Тот, кто явно был вожаком элдренов, о чем–то горячо спорил с командиром людей. Оба отряда затопали обратно к стоянке остроухих, чтобы осмотреть тело. И снова командир Трагического Тысячелетия принялся отрицать, что к убийству причастен кто–то из его солдат. Он показал, что они вооружены только мечами и ножами. Но вожак полулюдей ничего не хотел слушать. Он не сомневался, откуда упал смертоносный луч.

Тогда командир людей махнул в сторону своего лагеря, и воины двинулись в обратный путь к соседям. Здесь командир указал на крепкий с виду дом, на дверях и окнах которого висели замки. Приказал что–то одному из солдат. Тот ушел и вернулся со связкой ключей. Отперли одну из дверей. Старательно приглядевшись, Илиана сумела заглянуть внутрь. Как она и надеялась, это был склад, где хранились огненные копья. Именно это она хотела узнать, прежде чем действовать дальше. И теперь, когда оба отряда разошлись, обменявшись угрюмыми взглядами, она с разведчиками устроилась поудобнее, дожидаясь наступления ночи.

Они лежали на ветвях дерева, откуда был виден лагерь людей Трагического Тысячелетия, почти над самым складом, где хранились огненные копья.

Илиана сделала знак ближайшему к ней юноше, тот кивнул и вынул из–за пазухи удивительно красивый кинжал. Кинжал был трофейный, он принадлежал элдренам. Юноша беззвучно сошел вниз по деревьям и замер в тени. Почти полчаса он прождал, пока мимо прошел кто–то из солдат. Тогда он выпрыгнул из темноты. Рука сомкнулась на горле солдата. Кинжал взметнулся. Кинжал опустился. Солдат закричал. Кинжал снова ударил. Солдат снова закричал. Юноша наносил удары не для того, чтобы убить, а чтобы причинить боль, заставить солдата кричать как можно громче.

А вот третий удар был смертельным. Кинжал вонзился в горло солдата, мертвое тело упало на землю. Юноша подпрыгнул, оттолкнулся от стены дома, забрался на нижнюю ветку дерева, а затем исчез в листве, поднимаясь всё выше, чтобы присоединиться к товарищам.

На этот раз представление повторилось, только на территории людей Трагического Тысячелетия, которые сбежались на шум и обнаружили труп с торчавшим из горла кинжалом остроухих.

Людям было совершенно ясно, что именно произошло. Хотя они ни в чем не виноваты. Хотя они всё объяснили, эти нелюди всё равно подло отомстили им за убийство, которого никто из них вовсе не совершал.

Все как один, солдаты Трагического Тысячелетия ринулись к лагерю остроухих.

И как раз в этот миг Илиана спрыгнула с дерева на крышу их арсенала. Она проворно выхватила из–за спины огненное копье, нацелила себе под ноги и прожгла в крыше дыру, через которую можно было протиснуться внутрь. Между тем ее отряд тоже спустился на крышу. Кто–то из гаратормцев забрал у нее копье, и Илиана налегке спустилась в хранилище.

Она оказалась на чердаке. Очевидно, огненные копья хранились в помещениях внизу. Она отыскала люк, открыла, спустилась в непроглядную темноту. Ее глаза понемногу привыкли к мраку. Какой–то свет все–таки проникал сквозь щели в ставнях. По крайней мере, копья она разглядела. Илиана вернулась обратно тем же путем, каким пришла, приказала всем следовать за ней, оставив на крыше одного человека. Пока они, выстроившись в живую цепь, передавали друг другу копья, вытаскивая на крышу через прожженную дыру, она осмотрела нижние помещения, обнаружив там приличный запас копий, а также множество другого оружия, в том числе и отличные метательные топоры. Их придется оставить, все равно за короткое время они не смогут забрать больше шестидесяти огненных копий, и еще вопрос, как они донесут их до лагеря. Илиана уже собралась уходить, когда ее осенила одна мысль. И откуда только она знает, что наконечники огненных копий отвинчиваются от древка? Не переставая удивляться про себя, она подошла к горе огненных копий и принялась откручивать наконечники. Сняв все, она взяла отлично сбалансированный боевой топор и принялась наносить удары, но не по рубину — камень все равно уцелел бы, — а по основанию с резьбой, которое соединяло наконечник с древком. Теперь починить огненные копья будет непросто. Это самое большее, что можно сделать.

Она услышала снаружи голоса. Беззвучно подошла к ближайшему окну и посмотрела наружу.

На улице появились другие солдаты. Судя по виду, это была личная гвардия Имрила. Наверняка их послали, чтобы усмирить волнение. Илиана восхитилась талантами Имрила. Он вроде бы и вовсе не заботился ни о чем, однако же реагировал немедленно, стоило появиться хотя бы намеку на бунт в лагере. Его гвардейцы уже кричали дерущимся элдренам и людям Трагического Тысячелетия, чтобы те бросали оружие.

Илиана выбралась на крышу к отряду, вытаскивавшему последние копья.

— Уходите, — прошептала она. — Становится жарко. Уходите немедленно.

— А как же ты, королева Илиана? — спросил тот юноша, который зарезал солдата.

— Я следом за вами. Есть одно дело, которое я просто обязана исполнить.

Она смотрела им вслед, пока последний не скрылся из виду, а затем вернулась, чтобы отвинтить оставшиеся наконечники копий. Разбив топором последний, она услышала крики и какой–то шум. И снова посмотрела в щель в ставнях.

Солдаты указывали на крышу дома. Илиана огляделась в поисках собственного огненного копья и тут поняла, что его унесли вместе с остальными ее товарищи. При ней остался только меч. Она взбежала по лестнице, поднялась на чердак, подпрыгнула, выбираясь в прожженную дыру.

Ее заметили.

И тут же мимо плеча просвистела стрела, так близко, что она невольно отшатнулась, оступилась и покатилась по скату крыши на другую сторону дома. Но солдаты уже бежали туда. Ей удалось зацепиться за декоративный выступ на самом краю крыши. От рывка руки едва не выдернуло из суставов, тело повисло, закачалось под свистевшими со всех сторон стрелами. Одна или две стрелы ударили в шлем и в кольчугу, но не пробили. Илиане удалось упереться обо что–то ногой, оттолкнуться и закинуть тело обратно за декоративный выступ; прикрываясь им, она побежала вдоль крыши, высматривая ветку на которую можно перепрыгнуть. Но таких веток не оказалось.

У Илианы над головой появились чьи–то силуэты. Солдаты поняли, что случилось на складе оружия, нашли место, где она вошла. Она слышала злобные крики и радовалась, что успела вывести из строя все до единого огненные копья. Если бы солдаты добрались до них сейчас, ей пришел бы конец. Она добежала до дальнего края крыши и приготовилась прыгать на соседнюю. Это был единственный шанс на спасение.

Илиана взмыла в воздух, руки вцепились в следующий декоративный карниз. Она держалась за резное дерево, ощущая, как оно болезненно хрустит под ее весом. Она повисела немного, уверенная, что упадет, однако карниз выдержал, и она забралась на крышу. Преследователи разгадали ее маневр, ей вдогонку снова полетели стрелы. Она перепрыгнула с этой крыши на следующую, с отчаянием сознавая, что уходит всё дальше и дальше в город, а погоня не отстает. Она молилась про себя, чтобы поскорее нашлось такое место, где над крышей нависают ветви деревьев. Среди деревьев у нее гораздо больше шансов на спасение. Единственное утешение, что ее товарищи хотя бы двигаются сейчас в противоположном направлении.

Еще три крыши, и преследователи на какой–то миг потеряли ее. Илиана облегченно перевела дух. Но она не сомневалась, что настигнуть ее — всего лишь вопрос времени.

Хорошо бы спрятаться в каком–нибудь из домов, чтобы они поверили, будто ей удалось уйти. Когда преследователи успокоятся, исчезнуть из города не составит труда.

Она заметила впереди темный дом.

Этот вполне подойдет.

Она перепрыгнула пропасть между крышами, приземлилась, соскользнула с края и нащупала ногами подоконник. Кое–как уместившись на оконном карнизе, она с силой толкнула ставни и забралась внутрь, захлопнув их за собой.

Она сильно устала. Кольчуга казалась непомерно тяжелой. Эх, было бы время снять ее. Без доспеха она прыгала бы выше, карабкалась бы проворнее. Но теперь уже поздно переживать о подобных мелочах.

Воздух в комнате, где она оказалась, стоял затхлый, как будто окна здесь не открывались уже давно. Она двинулась было через комнату, но зацепилась за что–то ногой. Сундук? Кровать?

А потом она услышала сдавленный стон.

Илиана всмотрелась в темноту.

На смятой постели кто–то лежал. Какая–то женщина.

И она была связана.

Может быть, горожанка, которую взял в плен кто–то из захватчиков? Илиана склонилась пониже, чтобы вынуть кляп, засунутый глубоко в рот девушки.

— Кто ты? — шепотом спросила Илиана. — Ты меня не бойся. Если получится, я спасу тебя, просто я и сама сейчас в большой опасности.

А потом, когда кляп вышел, Илиана ахнула.

Она узнала это лицо.

То было лицо призрака.

Илиана ощутила, как по телу прошла дрожь ужаса. Она не смогла бы описать природу этого ужаса. Подобного она не испытывала никогда в жизни: ее ужасало то, что она знала это лицо, но не могла назвать имени.

И не могла вспомнить, где, в какой момент жизни, она видела раньше это лицо.

Она постаралась подавить желание отпрянуть от связанного тела на кровати.

— Кто ты? — эхом отозвалась женщина.

Глава шестая

Не тот защитник

Илиана взяла себя в руки. Она нашла лампу, нашла огниво и трут, зажгла огонь, всё это время заставляя себя дышать глубоко и силясь подобрать логичное объяснение тому, что с ней происходит. Потрясение от узнавания было велико, и при этом она могла поклясться, что никогда раньше не встречала этой женщины.

Илиана обернулась. Женщина была одета в грязное белое платье. Вероятно, ее держат в плену уже довольно давно. Она забилась, силясь сесть на кровати. Руки ей связали впереди, но сложная система кожаных ремней охватывала также и шею, и ноги, и даже стопы.

Илиана подумала, уж не сумасшедшая ли это. Может, с ее стороны глупо было вынимать кляп. Взгляд у женщины казался диковатым, но, с другой стороны, кто не одичает в плену.

— Ты из Гараторма? — спросила Илиана, поднимая лампу, чтобы получше рассмотреть бледное лицо женщины.

— Гараторм? Так называется этот город? Нет.

— Мне кажется, я тебя знаю.

— А я — тебя. Хотя…

— Вот именно, — с жаром произнесла Илиана. — Ты тоже никогда в жизни меня не встречала.

— Меня зовут Иссельда Брасс. Я пленница барона Калана с тех пор, как оказалась здесь.

— А почему он держит тебя под замком?

— Боится, что я сбегу и меня увидят. Он хочет, чтобы я была при нем. Я у него что–то вроде талисмана. Особого вреда он мне не причинил. Как думаешь, у тебя получится перерезать эти ремни?

Убежденная рассудительным тоном Иссельды Брасс, Илиана наклонилась и перерезала путы. Иссельда застонала, когда кровь прилила к онемевшим конечностям.

— Спасибо!

— Я Илиана Гаратормская. Королева Илиана.

— Дочь короля Пайрана! — Иссельда, кажется, была ошеломлена. — Но ведь Калан, кажется, изгнал твою душу из тела?

— Насколько я знаю, да. Но теперь у меня новая душа.

— Правда?

Илиана улыбнулась.

— Только не проси у меня объяснений. В общем и целом, не всё, что столь внезапно пришло в наш мир, несет зло.

— Большинство тех, кто пришел, несут именно зло. Калан говорил мне, что большинство служит Хаосу, они верят, что убить их невозможно. Впрочем, сам он вряд ли в это верит. Он только так говорит.

Илиана дрожала, не понимая, отчего ее так и тянет обнять эту женщину, прижать к себе, и вовсе не просто по–дружески. До сих пор она никогда не испытывала подобных желаний. Колени у нее подгибались. Не размышляя больше, она уселась на кровать.

— Судьба, — пробормотала она. — Говорят, что я служу Судьбе. Ты хоть что–нибудь знаешь об этом, Иссельда Брасс? Мне прекрасно известно твое имя и имя этого барона Калана тоже. Мне кажется, я искала тебя, искала всю жизнь, вот только искала всё же не я. Ох… — Илиана была близка к обмороку. Она приложила руку ко лбу. — Какой–то кошмар.

— Я тебя понимаю. Калан считает, это из–за его опытов исказился ход времени. Наши жизни очень тесно сплелись. Одна вероятность противоречит другой. В таких условиях можно вообще повстречаться с самим собой.

— Так это из–за Калана сюда явился Имрил и все остальные?

— Так он считает. Он всё время пытается восстановить равновесие, которое сам и нарушил. И я очень важная персона в его экспериментах. Он не хочет завтра ехать вместе с Имрилом.

— Завтра? А куда едет Имрил?

— Идет в поход на запад. Против какого–то Арнольда Гровента, как я понимаю.

— Значит, они наконец–то сцепятся! — На миг Илиана забыла обо всем, кроме этого факта. Она пришла в восторг. Удачный случай выпал им даже раньше, чем она надеялась.

— Барон Калан приносит Имрилу удачу, — пояснила Иссельда. Она нашла где–то гребешок и теперь пыталась расчесать спутанные волосы. — Как я — Калану. Я до сих пор жива благодаря сплошным предрассудкам!

— А где сейчас Калан?

— Наверняка во дворце у Имрила, это ведь дворец твоего отца?

— Верно. И что он там делает?

— Проводит опыты. Имрил устроил там для него лабораторию, хотя на самом деле Калан предпочитает работать здесь. Когда он работает, то усаживает меня рядом и разговаривает со мной, словно я собачка. Это единственное внимание, какое он мне оказывает. Нет нужды говорить, что я почти ничего не понимаю в его речах. Впрочем, я присутствовала, когда он украл твою душу. Это было жутко. Как же ты выздоровела?

Илиана не ответила.

— А как он… украл мою душу?

— С помощью камня, такого же, который едва не поглотил разум моего Хоукмуна, когда его вставили ему в голову. Во всяком случае, свойства у этого камня те же…

— Хоукмун? Это имя…

— Что? Ты знаешь Хоукмуна? Как он? Он же, наверное, не в этом мире?..

— Нет… нет. Я его не знаю. И я не понимаю, с чего бы мне его знать. Хотя звучит имя очень знакомо.

— Ты нездорова, Илиана Гаратормская?

— Да. Да. Очень может быть. — Илиана едва не теряла сознание. Несомненно, спасаясь бегством от солдат Имрила, она устала сильнее, чем показалось сначала. Она сделала еще одну попытку взбодриться. — Значит, драгоценный камень? И он у Калана? А моя душа, как он считает, заключена внутри?

— Да. Только он явно ошибается. Твоя душа каким–то образом высвободилась из камня.

— Точно. — Илиана невесело усмехнулась. — Что ж, надо продумать, как будем спасаться. Ты ведь вряд ли сможешь карабкаться по крышам и бежать вместе со мной по деревьям.

— Я могу попробовать, — сказала Иссельда. — Я сильнее, чем кажусь.

— В таком случае надо попробовать. Когда должен вернуться Калан?

— Он ушел совсем недавно.

— Значит, у нас есть немного времени. Я постараюсь пока отдохнуть. — Илиана прилегла на постель. — У меня голова раскалывается.

Иссельда протянула руку, чтобы помассировать Илиане лоб, но та отпрянула с криком:

— Нет! — Она облизнула пересохшие губы. — Нет. Но я благодарю тебя за участие.

Иссельда подошла к закрытому ставнями окну и осторожно приоткрыла створку, вдыхая прохладный ночной воздух.

— Калан поехал, чтобы помочь Имрилу установить контакт с этим его черным богом, Ариохом.

— Который, по мнению Имрила, и отправил его сюда?

— Да. Имрил будет дуть в желтый рог, а Калан постарается сотворить некое заклинание. Калан скептически относится к идее призывания демона.

— Имрил очень дорожит свои рогом. Он что, никогда не снимает его с шеи?

— Никогда, так говорит Калан. Заставить Имрила снять этот рог может только Ариох собственной персоной.

Время тянулось мучительно медленно. Пока Илиана старалась отдохнуть, Иссельда загасила лампу и принялась наблюдать за улицей, где солдатские патрули до сих пор искали Илиану. Некоторые за это время даже поднялись на крыши. Но в конце концов они вроде бы прекратили поиски, и Иссельда подошла, чтобы разбудить Илиану, которая успела провалиться в тревожный сон.

Иссельда тронула Илиану за плечо, и та вздрогнула всем телом, мгновенно проснувшись.

— Они ушли, — сообщила Иссельда. — Кажется, можно рискнуть и выйти. Как пойдем? По улицам?

— Нет. Но нам бы пригодился моток веревки. Как думаешь, в доме найдется такой?

— Я поищу.

Иссельда вернулась через несколько минут, неся на плече свернутую кольцом веревку.

— Это самая длинная, какую удалось отыскать. Она достаточно крепкая?

— Должна быть крепкой. — Илиана улыбнулась.

Она широко распахнула окно и выглянула наружу. Ближайшая толстая ветка дерева находилась примерно в десяти футах над головой. Илиана взяла веревку, сделала на одном конце петлю, смотала остаток в кольцо по размеру петли. После чего принялась раскручивать моток, а затем внезапно отпустила.

Петля зацепилась за ветку, наделась на нее, и Илиана затянула узел.

— Тебе придется забраться мне на спину, — сказала Иссельде Илиана, — ногами обхватишь меня за талию и будешь держаться изо всех сил. Как думаешь, справишься?

— У меня нет выбора, — просто ответила Иссельда.

Она выполнила все указания, после чего Илиана встала на подоконник, как следует схватилась за веревку, пару раз обмотала ее вокруг руки, а потом они пронеслись над крышами, едва не врезавшись в шпиль старинных торговых рядов. Илиана ударилась ногой о нижнюю ветку, постаралась удержаться, напрягая все силы, чтобы покрепче схватиться за ветку над головой. Она едва не сорвалась, но тут Иссельда протянула руки, вцепилась в верхнюю ветку и подтянулась, забираясь на нее, а затем свесилась вниз, чтобы поднять Илиану. Они лежали на широкой ветке, тяжело дыша.

Затем Илиана вскочила на ноги.

— Следуй за мной, — приказала она. — Руки раскинь пошире для равновесия. И не останавливайся.

Она начала огибать широкий ствол.

Иссельда, покачиваясь, последовала за ней.

Они вернулись в лагерь к утру, чему были несказанно рады.

Катинка ван Бек вышла из хижины, которую устроила себе из старых досок, при виде Илианы она пришла в восторг.

— Мы переживали за тебя, — сказала она. — Даже те, кто уверял, что тебя ненавидит. Ребята принесли огненные копья. Отличная добыча.

— Великолепно. А я раздобыла кое–какую новую информацию.

— Хорошо. Просто прекрасно. Думаю, тебе надо позавтракать и отдохнуть. Кто это с тобой? — Катинка ван Бек как будто только что увидела женщину в белом грязном платье.

— Ее зовут Иссельда Брасс. Она, как и ты, не из Гараторма…

Илиана заметила, какое потрясение отразилось на лице Катинки.

— Иссельда? Дочь графа Брасса?

— Да, — радостно подтвердила Иссельда. — Хотя граф Брасс погиб, пал в битве за Лондру.

— Ничего подобного! Нет–нет! Он по–прежнему живет в замке Брасс! Значит, Хоукмун был прав. Ты жива! Это самая странная история на моей памяти, но при этом и счастливая.

— Значит, ты видела Дориана? Как он?

— Э… — Катинка ван Бек, кажется, решила проявить осмотрительность. — Он в порядке. С ним всё хорошо. Он был болен, но теперь, судя по всем признакам, быстро выздоравливает.

— Ах, если бы снова увидеть его! Но он ведь не в этой реальности?

— К сожалению, он не может здесь находиться.

— А как ты сюда попала? Тем же способом, что и я?

— Примерно таким же, да. — Катинка ван Бек обернулась и увидела, что Джери–а–Конел вышел из одного из уцелевших домов эбенового дерева. Он протирал заспанные глаза и, кажется, не вполне очнулся. — Джери! Это Иссельда Брасс. Хоукмун оказался прав.

— Так она жива! — Джери хлопнул себя по бедрам, перевел смешливый взгляд с Илианы на Иссельду и обратно. — Ха! Вот это всем шуткам шутка! Ну ничего себе! — И он разразился хохотом, который показался и Илиане, и Иссельде очень неуместным.

Илиана ощутила, как ее охватывает гнев.

— Мне уже надоели твои загадки и намеки, сэр Джери! Наскучили окончательно!

— Ага! — Джери всё еще хохотал. — Полагаю, мадам, это лучший ответ!

Часть третья

Возвращение

Глава первая

Упоительная баталия, торжествующая месть

Теперь их набралась почти сотня, и почти все вооружились огненными копьями. Катинка ван Бек спешно обучила бойцов пользоваться этим оружием, правда, некоторые копья оказались с дефектами, поскольку были очень старыми, но в целом они придавали уверенности всякому, кто брал их в руки.

Илиана обернулась в седле, чтобы еще раз оглядеть войско. Каждый мужчина и каждая женщина сидели верхом, по большей части на беговых вейнах. Все они отдали честь пламенеющему знамени, когда Илиана развернулась к ним. Этот огненный стяг, полыхавший огнем, но не сгорающий, трепетал над ее защищенной шлемом головой. Гаратормцы гордились знаменем. И они возвращались в Виринторм.

Отряд ехал под гигантскими зелеными деревьями Гараторма: Илиана, Катинка ван Бек, Джери–а–Конел, Иссельда Брасс, Лайфет Гант, Майсенал Хинн и все остальные. Все, кроме Катинки ван Бек, были совсем молоды.

И Илиане показалось, что, пусть ее преступления и не забыты теми, кого она ведет за собой, она снова стала одним целым со своим народом. Впрочем, многое зависело от того, как сложится битва, которая им предстоит.

Они ехали всё утро и к полудню увидели впереди Виринторм.

Лазутчики уже доложили, что Имрил уехал с основным войском. Охранять Виринторм он оставил примерно четверть от своих сил, никак не ожидая сколь–нибудь серьезного нападения. Однако эта четверть представляла собой целых пятьсот отборных воинов — более чем достаточно, чтобы уничтожить отряд Илианы, если бы тот не был вооружен огненными копьями.

А по дороге гаратормцы пели. Они пели старинные песни своей страны. Радостные песни, полные любви к этому богатому древесному миру. Они не стали задерживаться, достигнув окраин Виринторма, и тут же рассеялись по улицам.

Люди Имрила стояли ближе к центру города, рядом с большим домом, где некогда жила семья Илианы и который с недавнего времени служил дворцом Имрилу.

Илиана жалела, что самого Имрила там нет. Она сгорала от желания отомстить, если всё сложится удачно.

Теперь сто всадников, раскинувшись редкой цепью, спешились и заняли позиции, окружив центр города. Некоторые залегли за наспех возведенными баррикадами, кто–то устроился на крышах, некоторые засели в дверных проемах. Сотня огненных копий была нацелена на центр города, когда Илиана выехала на широкую улицу и прокричала:

— Сдавайтесь, именем королевы Илианы!

И голос ее звучал громко и гордо.

— Сдавайтесь, солдаты Имрила! Мы пришли, чтобы вернуть свой город!

Немногие, кто был на улицах, оборачивались, цепенея от неожиданности, затем хватались за оружие. Солдаты в самых разных мундирах, в доспехах всех мастей, разных форм и расцветок; люди с поросшими шерстью телами; люди, совершенно лишенные волос; люди с четырьмя руками или четырьмя ногами; люди со звериными головами, с хвостами, с рогами, с мохнатыми ушами, с копытами вместо человеческих стоп; люди с синей, зеленой, красной и черной кожей; люди с диковинным оружием в руках, с приспособлениями таинственного назначения; настоящие уроды, а еще карлики, великаны, гермафродиты; люди с крыльями и с прозрачной кожей высыпали на улицы. Они видели перед собой королеву Илиану Гаратормскую и смеялись.

Один воин с оранжевой бородой, доходившей ему до пояса, выкрикнул:

— Илиана мертва. И ты тоже будешь, не пройдет и минуты!

В ответ Илиана подняла огненное копье, тронула украшенный драгоценным камнем спусковой крючок и прожгла лучом алого света дырку во лбу этого солдата. В тот же миг еще один, с песьей мордой, метнул в нее диск, просвистевший совсем близко, и Илиана едва успела вскинуть правую руку, чтобы отбить его маленьким круглым щитом. Она развернула лошадь и поспешила в укрытие. У нее за спиной солдаты гарнизона также искали укрытия, потому что повсюду теперь сверкали алые лучи.

Целый час бушевала битва, обе стороны обменивались выстрелами, оставаясь в укрытиях, а Катинка ван Бек переезжала от воина к воину, передавая приказы сжимать кольцо и загонять противника в самый его центр. Так они и делали, хотя приходилось туго — пусть у врагов оружие было слабее, все они гораздо лучше владели им.

Илиана поднялась на крышу, чтобы проследить за ходом битвы. Она недосчиталась примерно десяти человек из своего и без того небольшого отряда, но люди Имрила понесли куда большие потери. Она увидела не меньше четырех десятков трупов. Однако захватчики теперь явно перегруппировывались, чтобы пойти в контратаку. Многие уже сидели верхом на самых разных скакунах, в том числе на захваченных вейнах.

Илиана спрыгнула на землю и нашла Катинку ван Бек.

— Они хотят пойти на прорыв, Катинка!

— В таком случае их необходимо остановить, — твердо заявила наемница.

Илиана снова села на вейну. Длинноногая птица вскрикнула, когда Илиана развернула ее вокруг собственной оси. Она помчала в ту сторону, где Джери–а–Конел занял позицию у окна дома, выходящего на главную площадь.

— Джери! Они наступают! — выкрикнула Илиана.

А в следующую секунду на нее по улице хлынула лавина кавалерии, и Илиане на мгновенье показалось, что она одна стоит на пути этой завывающей толпы.

Она вскинула огненное копье, нажала на крючок. Рубиновый свет хлынул, вырвавшись из наконечника, беспорядочно прошелся по первым рядам всадников. Они упали под ноги тем, кто двигался за ними, и стремительное движение ослабло.

Но и копье теперь тоже стало бесполезным. Бьющий из него свет подрагивал, едва обжигая солдат, как обжигает яркое солнце, и они двигались дальше.

Илиана отбросила копье, выхватила узкий меч, взяла в руку с поводьями длинный кинжал и направила вейну вперед. У нее за спиной, укрепленное на луке седла, потрескивало пламенеющее знамя, шипевшее тем громче, чем быстрее она неслась.

— За Гараторм!

И вот теперь она ощутила радость. Мрачную радость. Жуткую радость.

— За Пайрана и Брадна!

Ее меч полоснул по прозрачному телу какого–то призрачного существа, которое ухмылялось, пытаясь зацепить ее стальными когтями.

— Месть!

И какой же сладкой была она, эта месть! Какой желанной и кровожадной! Илиана находилась так близко от смерти, но всё же ощущала себя более живой, чем когда–либо раньше. Вот ее судьба: ехать с мечом на битву, сражаться, убивать.

И когда она сражалась, казалось, что она участвует не в одной битве, а сразу в тысяче. И в каждой битве у нее было другое имя, зато в каждой битве она ощущала то же мрачное воодушевление.

Вокруг нее ревели и громыхали враги, кажется, два десятка мечей сразу стремились уничтожить ее, но она лишь смеялась над ними.

И ее смех тоже был оружием. От него стыла кровь в жилах тех, с кем она билась. Этот смех наполнял противников неодолимым и обессиливающим ужасом.

— За солдата Судьбы! — слышала она собственный клич. — За Вечного Воителя! За Битву без конца! — Она и сама не понимала, что означают эти слова, хотя и знала, что выкрикивала их прежде много раз и будет кричать снова, неважно, переживет она сегодняшнюю битву или нет.

Теперь и остальные следовали за ней. Она видела, как встает на дыбы и храпит желтая лошадка Джери–а–Конела, бьет копытами, раскидывая в стороны солдат. Лошадь, кажется, обладала сверхъестественным разумом. Она не просто металась в панике, стараясь защитить себя. Она сражалась, яростно, как и ее хозяин. И еще она скалилась, демонстрируя неровные желтые зубы, желтые глаза холодно поблескивали, пока ее седок рубил мечом налево и направо, растягивая губы в тонкой улыбке.

Здесь же была и Катинка ван Бек, несгибаемая, последовательная и хладнокровная, она деловито сеяла смерть. В одной защищенной перчаткой руке она сжимала боевой обоюдоострый топор, в другой держала утыканную шипами булаву, поскольку сочла, что фехтовать в данной ситуации неуместно. Она гнала тяжелую, флегматичную лошадь в гущу врагов, рубя конечности и сокрушая черепа с такой же уверенностью, с какой хозяйка нарезает мясо и овощи, готовя ужин для супруга. И Катинка ван Бек не улыбалась. Она подходила к работе серьезно, делая то, что требовалось сделать, и не ощущая ни отвращения, ни радости.

Илиана и сама не понимала, откуда взялась та радость, какую чувствует она. Всё ее тело пело от удовольствия. Она должна была бы устать, а вместо того она ощущала себя бодрее, чем когда–либо в жизни.

— За Гараторм! За Пайрана! За Брадна!

— За Брадна! — вторил чей–то голос рядом. — За Илиану!

То была Лайфет Гант, сражавшаяся мечом почти с той же грацией и неистовством, что и Илиана. И здесь же находилась Иссельда Брасс, оказавшаяся опытной воительницей: она разила противников шипастым навершием щита почти так же результативно, как и мечом!

— Молодцы мы, девчонки! — прокричала Илиана. — Отлично деремся!

Она видела, в какое замешательство приходят их враги, сознавая, что против них воюет несколько женщин. Кажется, женщины сражались наравне с мужчинами не во многих мирах. Во всяком случае, в Гараторме такого не было никогда, пока не появилась Катинка ван Бек.

Илиана заметила, как Майсенал Хинн коротко улыбнулся ей, его глаза ярко блестели, когда он промчался мимо к сбившимся в кучу воинам Имрила, у которых путь к отступлению был отрезан несколькими лучами огненных копий, бивших с крыш близлежащих домов.

Два или три здания заполыхали, подожженные могучим оружием, клубы дыма поползли по улицам. На мгновение Илиана перестала видеть, что происходит вокруг, и закашлялась от едкой гари, заползавшей в горло. Затем она вырвалась из облака дыма и кинулась на врага вслед за Майсеналом.

Хотя кровь сочилась из дюжины мелких ран и царапин, Илиана не ощущала усталости. Она выбила из седла одного всадника, ударив его щитом, в тот же самый момент крутанула мечом, пронзая какого–то карлика, покрытого зеленой шерстью, прямо в разинутый в крике рот, так что острие меча вошло тому глубоко в мозг. Когда карлик упал, Илиана выдернула меч из тела как раз вовремя, чтобы парировать удар топора, которым замахнулся на нее солдат в пурпурном доспехе, лязгавший заостренными стальными зубами и силившийся пронзить ее копьем, зажатым у него в другой руке. Илиана перегнулась в седле и отсекла ему кисть, кулак с зажатым в нем копьем упал. Оставшийся обрубок, фонтанируя кровью, продолжил начатое движение, но тут до солдата всё же дошло, что с ним случилось, и он застонал.

Но Илиана уже промчалась мимо него туда, где одна из девушек ее отряда стояла рядом с погибшей вейной, отчаянно пытаясь отбиться от трех наседавших на нее мужчин со змеиной кожей (только это их и объединяло, одеты они были совершенно по–разному), которые твердо вознамерились уничтожить ее. Илиана рассекла череп одному рептилоиду, оглушила второго, отчего он завалился назад, свесившись из седла, и пронзила третьему сердце, освободив дорогу девушке, которая, благодарно улыбнувшись, подхватила огненное копье и кинулась к открытой двери дома.

А потом Илиана оказалась на площади с двумя десятками воинов за спиной и торжествующе прокричала:

— Мы прорвались!

Тогда из всех домов побежали пешие солдаты, не принимавшие участия в сражении кавалеристов, и вскоре Илиана снова оказалась в окружении врагов.

А в следующий миг Илиана снова смеялась, и ее сверкающий меч отнимал одну жизнь за другой.

Солнце шло на закат.

Илиана прокричала своим воинам:

— Поспешим! Надо закончить дело до темноты, ночью будет труднее.

Оставшихся вражеских кавалеристов загнали обратно на площадь. Уцелевшие вражеские пехотинцы отступали к большому дому, который Имрил называл дворцом, дому, где когда–то родилась Илиана. В этом же доме она кричала и содрогалась от боли, называя место, где скрывался ее брат.

На мгновенье радость Илианы сменилась черной тоской, и она замешкалась. Звуки битвы как будто ушли далеко. Все сделалось каким–то отстраненным. И она вспомнила лицо Имрила, почти по–мальчишески серьезное, когда он подался к ней, повторяя: «Где он? Где Брадн?»

И ведь она сказала ему.

Илиана содрогнулась. Она опустила меч, позабыв об опасности, которая угрожала ей со всех сторон. Пять уродливых тварей, чьи тела и лица были сплошь покрыты громадными бородавками, бросились к ней, протягивая руки. Она ощутила, как острые когти пронзают звенья кольчуги. Она рассеянно взглянула на противников.

— Брадн… — пробормотала она.

— Да ты ранена, девочка! — Это появилась Катинка ван Бек, ее топор вошел в череп одному бородавчатому типу, булава опустилась на плечо другого. Они пронзительно завопили. — Тебя оглушили?

Илиана усилием воли вышла из оцепенения, ее меч тут же сразил одного из бородавчатых.

— Всего на миг, — сказала она.

— Осталось около сотни! — сообщила Катинка ван Бек. — Они забаррикадировались в доме твоего отца. Сомневаюсь, что нам удастся выбить их оттуда до наступления ночи!

— В таком случае придется сжечь дом, — холодно проговорила Илиана. — Мы должны спалить их.

Катинка нахмурилась.

— Мне не нравится эта идея. Даже у таких тварей должен быть шанс сдаться…

— Сжечь их вместе с домом. Сжечь всё! — Илиана развернула вейну, чтобы окинуть взглядом площадь. Площадь была усеяна мертвыми телами. Из ее отряда уцелело человек пятьдесят. — Тогда сегодня нам больше не придется сражаться, разве не так, Катинка ван Бек?

— Это так, но всё же…

— И мы сохраним жизни наших воинов, которые уцелели в битве, верно?

— Верно… — Катинка пыталась посмотреть Илиане в глаза, но Илиана упорно отворачивалась от нее. — Верно. Но как же сам дом? Ведь твои предки жили здесь из поколения в поколение. Это самое красивое здание во всем Виринторме. Вряд ли найдется второе такое в Гараторме. Оно сложено из редких сортов древесины. Многих пород деревьев, из которых оно построено, больше уже не существует в природе…

— Пусть горит. Я больше не смогу тут жить.

Катинка вздохнула.

— Я передам приказ, хоть мне он не по душе. Могу я предложить нашим врагам сдаться?

— Они не предлагали нам сдаться.

— Но ведь мы — не они. С точки зрения морали…

— В данный момент я не в настроении слушать про мораль, благодарю. Катинка ван Бек отъехала, чтобы передать приказ королевы Илианы.

Глава вторая

Невозможная смерть

Мужчины и женщины угрюмо стояли, опустив руки на рукояти мечей, на их лицах играли отсветы пламени, пока они смотрели, как в ночной темноте догорает фамильный дом Пайрана, вдыхали запах этого погребального костра и слушали пронзительные, полные ужаса крики, которые время от времени раздавались из клубов густого, черного дыма.

— Это справедливо, — заявила Илиана Гаратормская.

— Но существуют и иные виды справедливости, — негромко проговорила Катинка ван Бек. — Илиана, тебе не удастся выжечь чувство вины, которое терзает тебя.

— Не удастся? В самом деле, сударыня? — Илиана хрипло рассмеялась. — Тогда откуда же удовлетворение, которое я ощущаю?

— Никак не могу к этому привыкнуть, — сказала Катинка ван Бек. Она говорила так, чтобы слышала только Илиана, и говорила с неохотой. — Мне уже доводилось наблюдать подобные акты мщения, но никогда не было так стыдно, как теперь. Ты стала жестокой, Илиана.

— Но такова судьба Вечного Воителя, — произнес кто–то. Это подошел Джери. — Так бывает всегда. Не переживай, Катинка ван Бек. Воителю всегда приходится искать способ избавить себя от некой сомнительной ноши. И одним из способов становится его, или ее, намеренная жестокость, поступки, идущие вразрез с совестью Вечного Воителя. Илиана считает, что на нее давит одна только тяжесть от чувства вины из–за преданного брата. Но это не так. Такого груза на душе ни ты, Катинка ван Бек, ни я не можем даже вообразить. И нам стоит поблагодарить богов, что нам неведомо это чувство!

Илиана содрогнулась. Она почти не вслушивалась в слова Джери, однако ее взволновала серьезность его откровения.

Катинка ван Бек пожала плечами и отвернулась.

— Как скажешь, Джери. Ты знаешь о подобных делах побольше моего. И если бы не твои знания, у нас вообще не было бы Илианы, которая способна противостоять Имрилу. — Она с раздраженным видом отошла в серую тень.

Джери немного постоял рядом с Илианой. А затем тоже отошел, оставив ее созерцать тлеющие руины отчего дома.

Крики замолкли, вонь горелой плоти рассеялась, и в итоге остался лишь сладковатый аромат сгоревшей древесины. Илиане казалось, что жизнь вытекла из нее. И когда жар спал, она подошла ближе к пепелищу, словно желая согреться, потому что озноб пробирал ее до костей, хотя ночной воздух вовсе не был холодным.

И она по–прежнему видела перед собой серьезное лицо Имрила. И по–прежнему слышала собственный голос, отвечающий ему на вопрос.

Когда ее нашел Джери, почти рассвело, она бродила по обугленным костям, пеплу и головешкам, то пиная закопченный череп, то поддевая сапогом сломанное ребро.

— Новости, — сообщил Джери.

Она уставилась на него мутными глазами.

— Новости об Имриле. Он одержал победу в войне. Убил Арнольда, узнал о том, что случилось здесь вчера. Он возвращается.

Илиана глубоко вдохнула едкий воздух.

— В таком случае надо подготовиться, — сказала она.

— У нас осталась едва ли половина отряда, нам не выстоять перед армией Имрила. У него теперь и войско Арнольда, точнее, его остатки. По меньшей мере две тысячи солдат движутся на нас! Кажется, наилучшей тактикой будет вернуться в лес, нападать на них время от времени…

— Мы будем следовать тому плану, который приняли изначально, — отрезала Илиана.

Джери–а–Конел пожал плечами.

— Очень хорошо.

— Огненные пушки Имрила нашли?

— Нашли, спрятанные в погребах на виноградниках к западу отсюда. Катинка ван Бек проследила, чтобы за ночь их расставили по периметру города. Еще несколько защищают подступы к главным зданиям в центре. Хорошо, что это было проделано сразу же. Лично я никак не ожидал, что Имрил вернется так быстро.

Илиана снова зашагала по пожарищу.

— Катинка ван Бек — опытный полководец.

— Нам повезло, что она такая, — заметил Джери.

Вскоре после полудня разведчики вернулись с новостями, что Имрил приближается к городу, используя ту же тактику, что и Илиана: берет его в кольцо. Илиана молилась лишь о том, чтобы соглядатаи Имрила не заметили наспех замаскированных огненных пушек. Примерно половину уцелевшего отряда она оставила обслуживать могучие орудия. Остальные заняли позиции, укрывшись кто где.

Спустя примерно час первая волна кавалерии, сплошь в сияющих доспехах и с развевающимися знаменами, с грохотом ворвалась на четыре широкие улицы, которые вели на центральную площадь города.

Сама же площадь казалась пустой, если не считать оставленных там мертвых тел.

Всадники начали сбиваться с темпа, когда первые из них заметили то, что ждало впереди, и пришли в смятение.

Откуда–то сверху пропел серебристую ноту рожок.

И загрохотала огненная пушка.

А на том месте, где только что была кавалерия, со всех четырех сторон осталась горелая земля, хлопья пепла поплыли по воздуху, зола осела на улицы.

Илиана, скрытая деревьями, улыбнулась, вспомнив, как эти самые огненные пушки испепеляли ее народ.

Соотношение сил выровнялось, теперь отряду Илианы противостояло несколько сотен, вот только использовать огненные пушки снова было невозможно, потому что для этого их пришлось бы заправить особым веществом, и вещество это требовало очень осторожного обращения, его вливали в специальные емкости медленно, капля за каплей. Илиана видела, как ее солдаты, стрелявшие из пушек, поднялись и бросились бежать к площади, затем скрылись в домах.

Над Виринтормом снова воцарилась тишина.

А затем с запада донесся топот копыт. Солнечные лучи, проходя между листьями деревьев, заиграли на украшенных драгоценными камнями масках и на ярких конских доспехах.

Со своего места на дереве, в сотне ярдов от Илианы, Катинка ван Бек прокричала:

— Это Калан и кавалерия Темной Империи. У них тоже есть огненные копья.

Змеиная маска барона Калана сверкала, пока он стремительно несся по широкой улице. Из домов протянулись тонкие алые лучи, выпущенные из оставшихся у бойцов Илианы огненных копий. Несколько лучей прошло сквозь тело Калана, кажется, не причинив ему ни малейшего вреда, и Илиана подумала, что ее подводит зрение. Даже маг не может быть неуязвимым перед этими смертоносными лучами.

Впрочем, остальные всадники упали раньше, чем их товарищи успели открыть ответный огонь, нацеливая копья наугад в сторону домов, откуда их обстреляли, и рубиновые лучи пересеклись в воздухе.

А Калан по–прежнему скакал к площади, его лошадь тяжело всхрапывала, потому что он в кровь изодрал ей шпорами бока.

Калан хохотал. Этот смех показался Илиане знакомым: сначала она не поняла, но потом вспомнила, что примерно так же хохотала она сама, упиваясь сражением предыдущего дня.

Калан на полном скаку вырвался на площадь, и тут его смех сменился яростным воплем, когда он увидел оставшиеся от огромного дома угли.

— Мои лаборатории!

Он соскочил с коня, кинулся к руинам, принялся глядеть по сторонам, не сознавая возможной опасности, пока у него за спиной его солдаты яростно сражались с воинами Илианы, которые выскочили из домов, вступив с противником в рукопашную.

Илиана наблюдала за бароном. Он ее заинтриговал. Что он там ищет?

Двое солдат Илианы отделились от основного отряда и подбежали к Калану. Он обернулся, услышав их шаги, и снова захохотал, выхватывая меч. Его смех жутким эхом гулял внутри змеиного шлема–маски.

— Отстаньте от меня, — крикнул он солдатам. — Вы не причините мне вреда.

И тут Илиана ахнула. Она увидела, как один из солдат вонзил в Калана меч. Она видела, как острие меча вышло со спины. Видела, как Калан отступил, сам ударил нападавшего мечом, оставив на плече солдата глубокий порез. Однако Калан при этом не был даже ранен. Солдат застонал. Калан с раздражением вогнал меч ему в горло, а когда тот упал, снова принялся копаться на пепелище.

Второй солдат колебался, прежде чем напасть на барона Калана, но всё же полоснул лорда Темной Империи по незащищенному доспехом предплечью. От такого удара Калан должен был остаться без руки, однако Калан снова нисколько не пострадал. И солдат попятился от него. Не обращая внимания на нападавшего, Калан продолжал остервенело искать что–то среди закопченных останков и углей, прокричав солдату:

— Меня нельзя убить. Не трать зря мое время, и я не стану тратить твое. Я тут ищу кое–что. Ну какой дурак учинил столь безобразное опустошение? — Поскольку солдат замер на месте, змеиный шлем–маска развернулся к нему, и Калан повторил, словно втолковывая неразумному ребенку: — Меня нельзя убить. В целом космосе существует лишь один человек, способный меня уничтожить. И как раз его–то я здесь не вижу. Убирайся!

Илиана с сочувствием поглядела вслед солдату, который заковылял прочь.

А Калан захихикал.

— Нашел! — Он наклонился и поднял что–то с земли.

Илиана сбежала по веткам деревьев вниз и спрыгнула на площадь, остановившись напротив Калана, от которого ее отделяло море мертвых тел.

— Барон Калан?

Он поднял голову.

— Я нашел… — Он хотел показать ей находку, но тут же притормозил. — Как? Не может быть! Что же, силы покинули меня?

— Ты думал, что убил меня? — Илиана двинулась к нему. Она успела убедиться, что он неуязвим, но все равно ощущала, что обязана вызвать его на бой, поскольку сейчас ею двигал очередной странный импульс, не поддающийся объяснению. — Илиану Гаратормскую?

— Убил? Вот еще! Я сделал всё гораздо тоньше. Камень пожрал твою душу. Всё было исполнено изящнейшим образом, намного изысканнее всего, что я делал до сих пор. Камень предназначался для кое–кого поважнее, чем ты, однако ситуация потребовала, и я использовал его, если уж я не пал от руки Имрила.

Теперь издалека до них доносились звуки битвы. Илиана понимала, что ее отряд сражается с армией Имрила. Но она продолжала уверенно надвигаться на Калана.

— У меня к тебе накопилось немало претензий, барон Калан, — сказала она.

— Ты не сможешь меня убить, сударыня, если ты задумала именно это, — сообщил он. — У тебя не получится.

— Но я обязана попытаться.

Лорд в змеиной маске пожал плечами.

— Ну, если обязана… Однако хотел бы я знать, как твоя душа выскользнула из моего камня. У меня были все доказательства, что она застряла там навечно. А с таким–то камнем я мог бы проводить всё более сложные эксперименты. Как же ты сбежала?

Кто–то прокричал с другой стороны площади:

— А она не сбегала, барон Калан. Никуда она не сбегала! — Это был Джери–а–Конел.

Змеиная маска развернулась.

— О чем ты говоришь?

— Неужели ты не понял природы той души, которую пытался заточить в камень?

— Природы? О чем ты…

— Ты вообще слышал легенду о Вечном Воителе?

— Ну, я читал кое–что на эту тему… — Змеиная маска поворачивалась от Джери к Илиане, от Илианы обратно к Джерри. А Илиана по–прежнему приближалась к барону Калану.

— Тогда вспоминай, что ты читал.

Илиана уже стояла перед бароном Каланом Витальским, одним движением меча она сбросила с его головы шлем–маску, и миру явилось бледное лицо пожилого человека с жидкой седой бородкой и редеющими волосами. Калан заморгал, попытался прикрыть лицо, потом уронил руки, меч болтался у него в ременной петле на запястье, в кулаке он сжимал вещицу, найденную на пожарище.

Калан проговорил негромко:

— И все равно ты не можешь меня убить, Илиана Гаратормская. А если бы и могла, это привело бы к чудовищным последствиям. Отпусти меня. Или же возьми в плен, если угодно. Мне необходимо кое–что обдумать…

— Бери меч, барон Калан, и защищайся.

— Мне бы не хотелось тебя убивать, — сказал Калан, и голос его сделался жестче, — поскольку ты являешь собой загадку для человека науки, но я всё же убью тебя, Илиана, если ты будешь и дальше меня донимать.

— А я убью тебя, если смогу.

— Говорю же тебе, — рассудительно продолжал Калан, — что меня способен уничтожить лишь один человек во всей Множественной Вселенной. И этот человек вовсе не ты. Кроме того, от меня живого зависит гораздо больше, чем ты в состоянии себе вообразить…

— Защищайся!

Калан пожал плечами и поднял меч.

Илиана сделала выпад. Калан кое–как парировал удар. Ее клинок продолжил движение, сместившись лишь на волосок, и острие меча вонзилось в плоть барона. Глаза Калана широко распахнулись.

— Больно! — прошипел он в изумлении. — Как больно!

Илиана была удивлена не меньше Калана, когда увидела, как брызнула кровь. Калан отшатнулся назад, поглядел на рану.

— Но это невозможно, — заявил он твердо. — Этого не может быть.

А Илиана сделала новый выпад, на этот раз целясь прямо в сердце барона, когда Калан выкрикнул:

— Только Хоукмун может меня убить. Только он. Этого не может быть…

И он упал спиной на пепелище, подняв вокруг себя небольшое облачко черной пыли. На его мертвом лице так и застыло изумленное выражение.

— Вот теперь мы оба отомщены, барон Калан, — проговорила Илиана голосом, совершенно не похожим на ее собственный.

Она наклонилась, чтобы рассмотреть, что такое сжимает барон, вынула предмет из его пальцев.

Что–то заблестело, словно полированный уголь. Драгоценный камень неправильной формы. Она знала, что это такое.

Распрямляясь, она заметила, что освещение вокруг слегка изменилось. Словно облака набежали на солнце, а ведь до сезона дождей оставалось не меньше двух месяцев.

Джери–а–Конел бежал к ней.

— Значит, ты всё же убила его! Но, боюсь, это принесет нам новые беды. — Он поглядел на камень в ее руке. — Береги его. Если мы уцелеем в переделке, я покажу тебе, что с ним делать.

У них над головами по темнеющему небу, между самыми верхними ветвями громадных деревьев Гараторма, прокатился какой–то звук. Он был похож на хлопанье крыльев гигантской птицы. И еще разнеслась жуткая вонь, по сравнению с которой трупы пахли фиалками.

— Что это, Джери? — Илиана сознавала, как всё ее существо охватывает страх. Ей хотелось бежать прочь от того, что надвигалось на Виринторм.

— Калан предупреждал тебя, что его смерть вызовет определенные последствия. Видишь ли, его опыты нарушили равновесие в целой мультивселенной. Уничтожив его, ты дала возможность ей начать исцеляться, однако это приведет к новым нарушениям, скажем так, второстепенной природы.

— Но что вызвало этот звук и этот запах?

— Слушай, — велел Джери–а–Конел. — Слышишь что–нибудь еще?

Илиана старательно прислушалась. Где–то вдалеке протрубил боевой рог. Рог Имрила.

— Он призывает Ариоха, Повелителя Хаоса, — пояснил Джери. — А смерть Калана наконец–то позволила Ариоху прорваться сюда. У Имрила новый союзник, Илиана.

Глава третья

Нарушенное равновесие

Джери переполняло дикое, отчаянное веселье, когда он садился на желтую лошадку, то и дело поглядывая в небо. Было по–прежнему темно, однако жуткого хлопанья крыльев уже не слышалось, да и вонь рассеялась.

— Одному тебе, Джери, ведомо, с чем мы сражаемся теперь, — угрюмо заметила Катинка ван Бек. Она утерла пот со лба рукавом, не выпуская из руки меч.

К ним подъехала Иссельда Брасс. На руке у нее была длинная, но неглубокая рана. Кровь в ней уже запеклась.

— Имрил отозвал войско, — сообщила она. — Не понимаю, что у него за стратегия… — Она осеклась, заметив среди пепелища тело Калана. — Значит, — произнесла она, — он мертв. Отлично. Знаете, он почему–то верил, что убить его может только мой муж, Хоукмун.

Катинка ван Бек почти улыбнулась.

— Ага, — сказала она. — Я знаю.

— А кому–нибудь известно, что замышляет Имрил? — спросила Иссельда Катинку ван Бек.

— Теперь ему нет нужды что–либо замышлять, как следует из того, что рассказал нам Джери, — устало отозвалась воительница. — Теперь ему помогают демоны!

— Ты выбираешь слова, которые в полной мере отражают твои собственные предрассудки, — заметил Джери–а–Конел. — Если бы я назвал Ариоха созданием, обладающим превосходящими умственными и физическими силами, ты бы согласилась признать его существование.

— Да я и без того признаю его существование! — фыркнула Катинка ван Бек. — Я его слышала. Я его обоняла!

— Ладно, — проговорила тихо Илиана, — мы обязаны и дальше бороться с Имрилом, даже если обречены на поражение. Так что же, продолжим обороняться или перейдем в нападение?

— Теперь это вряд ли имеет значение, — заметил Джери–а–Конел. — Однако куда благороднее погибнуть в нападении, разве не так? — Он улыбнулся своим мыслям. — Удивительно, какой нежеланной остается смерть, хотя я полностью примирился с судьбой.

Они двигались по деревьям, бросив своих скакунов. Они шли, соблюдая маскировку, и несли с собой огненные копья, захваченные у павших солдат Темной Империи, пришедших с Каланом.

Их вел Джери, и вот теперь он замер, вскинув руку, поглядел вниз сквозь кроны деревьев и сморщил нос.

Они увидели лагерь Имрила. Он устроил его на самой окраине города. Они увидели Имрила с желтым рогом, который болтался у того на обнаженной груди. На Имриле из одежды были только шелковые штаны, он стоял босиком. Руки унизывали кожаные браслеты в драгоценных камнях, талию опоясывал широкий кожаный ремень, на котором висели тяжелый палаш, кинжал с широким лезвием и оружие, способное стрелять на большое расстояние короткими широкими стрелами. Немытые желтые волосы падали Имрилу на лицо, неровные зубы поблескивали, пока он несколько нервозно улыбался только что подоспевшему союзнику.

Его союзник девяти футов ростом и шести футов в ширину, обнаженный, с темной чешуйчатой кожей, был гермафродитом с парой кожистых крыльев, сложенных за спиной. Кажется, его терзала боль, потому что он метался из стороны в сторону, жадно обгладывая останки одного из солдат Имрила.

Впрочем, самым жутким в союзнике Имрила было лицо. Это лицо то и дело меняло форму. В один миг оно становилось омерзительно уродливым и звериным, а в следующий обретало черты прекрасного юноши. Только глаза, полные боли, оставались неизменными. В какие–то мгновения в них начинал светиться разум, но большую часть времени они оставались жестокими, яростными, лишенными мысли.

Голос Имрила подрагивал, но в нем звучало торжество.

— И вот теперь ты пришел мне на помощь, верно, господин Ариох? Мы же с тобой заключили договор…

— Да–да, договор, — проворчал демон. — Я столько их заключил. И так много их нарушено в последнее время…

— Я по–прежнему верен тебе, мой повелитель.

— Я и сам подвергаюсь нападению. Гигантские силы движутся на меня в многочисленных планах бытия, во множестве эпох. Люди раскалывают мультивселенную. Равновесие нарушено! Равновесия больше нет! Хаос уничтожается, и Порядка больше не существует…

Ариох, кажется, разговаривал с самим собой, а не с Имрилом.

Имрил произнес с сомнением:

— Но как же твоя сила? Ты ведь по–прежнему обладаешь силой?

— Да, большей ее частью. Ну, в этом–то деле я могу тебе помочь, Имрил, пока оно еще длится.

— Длится? Что ты хочешь этим сказать, повелитель Ариох?

Однако Ариох лишь обглодал последнюю кость, отшвырнул в сторону, сделал несколько шагов и бросил взгляд в сторону центра города.

Илиана содрогнулась, увидев, как его лицо изменилось, сделавшись жирным, мясистым, обрюзгшим, с гнилыми зубами. Губы задвигались, когда Ариох забормотал сам с собой:

— Все дело в перспективе, Корум. Мы следуем своим капризам… — Ариох нахмурился. — Ах, Эрик, лучший из моих рабов… всё меняется, всё меняется. Что бы это значило? — И черты его лица снова изменились, превращаясь в лицо миловидного мальчика. — Планы бытия пересекаются, Балансир колеблется, прежние битвы скрылись в тумане, прежние способы не действуют. Неужели боги и впрямь умирают? Могут ли боги умереть?

И хотя Илиана ненавидела это чудовище, она внезапно ощутила острое сострадание к Ариоху, подслушав его размышления.

— Как же мы нанесем удар, великий Ариох? — Имрил подошел к своему сверхъестественному владыке. — Ты сам поведешь нас на битву?

— Поведу вас? Но я не вожу смертных на битвы. Ой! — Ариох вскрикнул от боли. — Я больше не могу оставаться!

— Но ты должен, Ариох! У нас же уговор!

— Да, Имрил, наш уговор. Я дал тебе рог, это родной брат Рога Судьбы. Как мало осталось верных Повелителям Хаоса, как мало миров уцелело…

— Значит, ты дашь нам силу?

Лицо Ариоха снова переменилось, вернувшись в примитивную, демоническую форму. И Ариох заворчал, все проблески разума исчезли из его глаз. Он делал глубокие, шумные вдохи, тело его начало менять цвет, увеличиваться в размерах, оно налилось красным и желтым, словно внутри него бушевало мощное пламя.

— Он собирается с силами, — шепотом пояснил Джери–а–Конел, прижимаясь губами к самому уху Илианы. — Мы должны ударить прямо сейчас. Вперед, Илиана.

Он прыгнул, из его огненного копья вырвался поток рубинового света. Он ворвался в ряды огромной армии, и четыре солдата упали раньше, чем кто–нибудь из них успел понять, что они атакованы. Все остальные солдаты Илианы тоже прыгали с деревьев, следуя примеру Джери. Катинка ван Бек, Иссельда Брасс, Лайфет Гант, Майсенал Хинн — все они ввязались в драку, обрекая себя на верную смерть. А Илиана недоумевала, почему сама она медлит.

Она видела, как Имрил что–то взволнованно кричит Ариоху, видела, как Ариох протянул руку и коснулся Имрила. Тело Имрила засветилось, кажется, занявшись тем же огнем, который бушевал внутри Ариоха.

И Имрил завопил, выхватывая меч, и кинулся на горстку уцелевших бойцов Илианы.

Вот тогда Илиана прыгнула, встав между Имрилом и своим народом.

Имрил был одержим демоном. Контуры его тела светились, полыхая чудовищной энергией, словно сам Ариох вселился в смертного. И даже глаза Имрила стали демоническими глазами Ариоха. Он оскалился. Двинулся на Илиану, вскинув огромный меч и со свистом выдыхая:

— Ах, это ты, Илиана. На этот раз ты умрешь. Время пришло!

Илиана старалась парировать удар, но сила Имрила была столь велика, что он прижал ее руку с мечом к ее телу. Она отшатнулась назад, едва успев отбить следующий удар Имрила. Он дрался с безрассудной яростью, и она знала, что он должен ее убить.

А за спиной Имрила Ариох вырос до чудовищных размеров. Его тело продолжало корчиться, распухая всё сильнее и сильнее, но при этом всё больше утрачивая плотность. Лицо менялось теперь непрерывно, ежесекундно, и она услышала его затихающий крик:

— Балансир! Балансир! Равновесие нарушено! Он падает! Он тает! Боги обречены! Ах, эти жалкие создания… эти людишки…

В следующий миг Ариох исчез, и остался только Имрил, но этот Имрил был полон ужасающей силы Ариоха.

Илиана продолжала отступать под градом ударов. Руки у нее болели. Ноги и спина болели. Она была напугана. Она не хотела, чтобы Имрил убил ее.

Откуда–то до нее донесся новый звук. Неужели это крик радости? Означает ли он, что все ее товарищи уже мертвы, что солдаты Имрила уничтожили всех до единого?

Неужели она осталась последней из Гараторма?

Она упала на спину, когда Имрил чудовищным ударом выбил меч у нее из руки. Следующий удар разнес в щепы ее щит. Имрил вскинул руку, чтобы нанести смертельный удар.

Глава четвертая

Душа в камне

Перед смертью Илиана старалась смотреть Имрилу в глаза, те глаза, которые принадлежали уже не ему, а Ариоху.

Но в следующий миг свет в них начал меркнуть, и Имрил с изумлением огляделся по сторонам. Она услышала, как он произнес:

— Значит, всё кончено? Возвращаемся домой?

Кажется, он видел перед собой вовсе не пейзаж Гараторма. И он улыбался.

Илиана протянула руку и вцепилась в рукоять меча. Собрав все силы, она ударила и увидела, как брызнула кровь, на лице Имрила отразилось изумление, и он постепенно растаял, исчезнув, как до него исчез Ариох.

Сбитая с толку, Илиана пыталась подняться, не зная, сумела ли убить Имрила. Теперь уж она и не узнает.

Рядом лежала Катинка ван Бек. Ее тело пересекала огромная алая рана. Лицо было белым, как будто вся кровь уже вытекла из нее. Она тяжело дышала. Когда Илиана подошла, Катинка проговорила:

— Я слышала историю о мече Хоукмуна, он назывался Меч Рассвета. Он умел призывать воинов из другого плана бытия и другого времени. Может, какой–то похожий меч призвал Имрила? — Она вряд ли понимала, что говорит.

Джери–а–Конел, которого поддерживала Иссельда Брасс, приковылял к ним по взбитой в ходе сражения пыли. У него была рана на ноге, но несерьезная.

— Что ж, Илиана, ты все–таки спасла нас, — сказал он. — Как и подобает Вечному Воителю! — Он широко улыбнулся. — Хотя, должен признать, не всегда получается…

— Я вас спасла? Ничего подобного. Я не могу объяснить. Имрил просто исчез!

— Ты уничтожила Калана. Это ведь Калан создал условия, позволившие Имрилу и всем остальным явиться в Гараторм. Со смертью Калана Множественная Вселенная начала заделывать трещину. Исцеляясь, она отправила Имрила и всех, кто ему служил, в полагающиеся им эпохи. Я уверен, что было именно так. Странные настали времена, Илиана Гаратормская. Почти такие же странные для меня, как и для тебя. Я привык, что богам приходится прилагать усилия, чтобы донести свою волю, но Ариох… он просто жалок. Интересно, боги начали гибнуть на всех планах мультивселенной?

— В Гараторме никогда не было никаких богов, — заявила Илиана. Она склонилась над Катинкой ван Бек, чтобы перевязать рану, надеясь, что та не настолько серьезна, как кажется. Однако рана оказалась даже серьезнее. Катинка ван Бек умирала.

— Значит, все они ушли? — уточнила Иссельда, всё еще не понимая, насколько тяжело ранена их боевая подруга.

— Все… включая мертвецов, — подтвердил Джери. Он копался в сумке у себя на поясе. — Вот это ей поможет, — сказал он. — Снимет боль.

Илиана поднесла пузырек к губам Катинки ван Бек, но наемница покачала головой.

— Нет, — сказала она, — от этого я усну. А я хочу бодрствовать то немногое время, что мне осталось. И я должна попасть домой.

— Домой? В Виринторм? — негромко переспросила Илиана.

— Нет. К себе домой. Обратно в Булгарские горы. — Катинка поискала взглядом Джери–а–Конела. — Ты отвезешь меня туда, Джери?

— Надо достать носилки, — сказал он. Он окликнул Лайфет, подходившую к ним: — Кто–нибудь из ваших сможет сделать нам носилки?

Илиана проговорила рассеянно:

— Вы все до сих пор живы? Но как? Я была уверена, что все погибли…

— Морской народ! — крикнула Лайфет на ходу, спеша помочь с носилками. — Разве ты не видела их?

— Морской народ? Я смотрела только на демона…

— Как только Джери спрыгнул с дерева, мы увидели их знамена. Потому мы и атаковали именно тогда. Посмотри!

Подходя к деревьям, чтобы нарезать веток, Лайфет махнула рукой.

И Илиана радостно улыбнулась, увидев воинов с длинными гарпунами, восседавших верхом на зверях, которые напоминали гигантских морских котиков. Ей редко доводилось встречаться с представителями морского народа, однако она знала, что они гордые и сильные и на своих скакунах–амфибиях охотятся в море на китов.

Пока Иссельда перевязывала раны Катинки ван Бек, Илиана подошла к королю Трешону, вождю морского народа, чтобы поблагодарить.

Он спешился и грациозно поклонился.

— Моя госпожа, — произнес он. — Моя королева. — Несмотря на почтенный возраст, он был в прекрасной форме, бронзовое от загара тело бугрилось мускулами. На нем красовались кольчужная рубаха без рукавов и кожаный килт, точно так же выглядели и его воины. — Теперь мы сможем вдохнуть в Гараторм новую жизнь.

— Вы знали, что мы идем на битву?

— Нет. Но у нас были лазутчики, они наблюдали за Арнольдом Гровентом, который в итоге сделался правителем тех, кто занял наши селения. Когда он отправился воевать с Имрилом, мы решили, что настало подходящее время для удара, пока силы захватчиков разъединены и сосредоточены для атаки в другом месте…

— И мы рассудили точно так же! — воскликнула Илиана. — Какое счастье, что мы оба избрали одну и ту же стратегию.

— Мы послушались доброго совета, — признался король Трешон.

— Совета? Чьего же?

— Вот этого молодого человека… — Король Трешон кивнул на Джери–а–Конела, который сидел рядом с Катинкой ван Бек и о чем–то говорил с ней вполголоса. — Он навестил нас примерно месяц назад, изложил в общих чертах план, которому мы и последовали.

Илиана улыбнулась.

— Всё–то он знает, этот молодой человек.

— Так и есть, моя госпожа.

Илиана сунула руку в кошель на поясе и нащупала твердый край черного камня. Оставив на время короля Трешона, она в задумчивости подошла к тому месту, где сидел Джери.

— Ты велел мне сохранить этот камень, — сказала она. Она достала камень из кошеля и подняла к свету. — Вот он.

— Как я рад, что он по–прежнему здесь, — сказал Джери. — Я опасался, что он может вернуться туда, куда унесло теперь тело Калана!

— А ведь ты спланировал многое из того, что здесь произошло, признайся, Джери–а–Конел!

— Спланировал? Нет же. Я просто несу службу, вот и всё. Делаю то, что надлежит сделать. — Джери был бледен. Она заметила, что его тело бьет дрожь.

— Ты болен? Твоя рана серьезнее, чем мы думали?

— Нет. Просто те силы, которые выдернули Ариоха и Имрила из твоего мира, кажется, требуют, чтобы я тоже уходил. Мы должны как можно быстрее оказаться в пещере.

— Пещере?

— Той, где мы впервые встретились. — Джери вскочил и побежал к желтой лошадке. — Бери любого скакуна, какого найдешь. Пусть двое солдат несут Катинку. И Иссельду Брасс не забудь. Быстрее, в пещеру! — Он сам уже отъезжал.

Илиана увидела, что носилки почти готовы. Она передала Иссельде слова Джери, и они кинулись искать лошадей.

— Но почему я до сих пор в этом мире? — недоуменно хмурясь, спросила Иссельда. — Разве я не должна была вернуться туда, где Калан взял меня в плен?

— Ты ничего не чувствуешь? Тебя ничто не тянет отсюда прочь? — спросила Илиана.

— Нет.

Поддавшись порыву, Илиана подалась вперед и чмокнула Иссельду в щеку.

— Прощай, — сказала она.

Иссельда удивилась.

— Разве ты не едешь с нами в пещеру?

— Я еду. Но мне захотелось проститься с тобой. Не могу объяснить почему. Илиана ощущала, как ее охватывает умиротворение. Она снова коснулась черного камня в кошеле. И улыбнулась.

Когда они подъехали, Джери стоял у входа в пещеру. Выглядел он совсем ослабевшим. И крепко прижимал к груди черно–белую кошку.

— Ох, — сказал он. — Думал, вы меня уже здесь не застанете. Хорошо.

Лайфет Гант и Майсенал Хинн настояли, что сами понесут носилки с Катинкой ван Бек. Они уже хотели внести ее в пещеру, но Джери остановил их.

— Прошу прощения, — сказал он. — Вам придется ждать здесь. Если Илиана не вернется, вы должны будете избрать нового правителя.

— Нового правителя? Что ты собираешься с ней сделать? — Майсенал ринулся вперед, опустив руку на рукоять меча. — Что за опасность поджидает ее в этой пещере?

— Никой опасности. Просто ее душа до сих пор заточена в камне Калана… — Джери был весь в испарине. Он охнул и помотал головой. — Не могу сейчас объяснить. Но не сомневайтесь, я буду защищать вашу королеву…

И он последовал за Иссельдой и Илианой, которые уже занесли Катинку ван Бек в пещеру.

Илиана поразилась размерам пещеры. Кажется, та нескончаемо тянулась куда–то в недра горы. И чем глубже они заходили, тем холоднее становилось. Однако она ни о чем не спрашивала, доверившись Джери.

Она обернулась лишь раз, услышав, как Майсенал взволнованно прокричал издалека:

— Илиана, мы больше ни в чем тебя не виним! Ты оправдана…

И она удивилась не только волнению в голосе Майсенала, но и тому, что он пожелал немедленно выразить свои чувства. Впрочем, эти слова значили для нее не так уж много. Она знала, что виновна, кто бы что ни говорил.

А потом Катинка ван Бек слабо прошептала с носилок:

— Джери–а–Конел, это случайно не то место?

Джери кивнул. Поскольку дневной свет остался далеко позади, он нес в руке удивительный шар, шар, лучившийся светом. Он поставил его на пол пещеры, и тут Илиана ахнула, увидев кое–что. Там лежало тело рослого, красивого мужчины, одетого в шубу. На теле отсутствовали раны, и было непонятно, отчего погиб этот человек. И лицо его кого–то напоминало. Илиана закрыла глаза.

— Хоукмун… — пробормотала она. — Это мое имя…

Иссельда рыдала, бросившись на колени перед мертвецом.

— Дориан! Любимый! — Она обернулась к Джери–а–Конелу. — Почему же ты не предупредил меня?

Джери не обратил на нее никакого внимания, вместо этого обернувшись к Илиане, которая в ошеломлении привалилась к стене пещеры.

— Дай мне тот камень, — велел он. — Черный камень, Илиана. Дай его мне.

И когда Илиана опустила руку в кошель, она нащупала там что–то теплое и вибрирующее.

— Он живой! — воскликнула она. — Живой!

— Ну да. — Джери говорил торопливо и тихо. — Быстрее. Встань рядом с ним на колени…

— С мертвецом? — Илиана в отвращении отпрянула.

— Делай то, что я говорю! — Джери кое–как оттащил Иссельду от тела Хоукмуна и заставил Илиану опуститься на колени. Она неохотно подчинилась. — А теперь вставь камень ему в лоб… клади туда, где шрам.

Содрогаясь, она исполнила его приказ.

— Прижмись к камню лбом.

Она наклонилась, и когда ее лоб коснулся пульсирующего камня, она внезапно провалилась внутрь него, прошла насквозь, и пока она падала куда–то, что–то устремилось ей навстречу — как будто она провалилась в зеркальное отражение самой себя. Она закричала…

Услышала слабое «Прощай!» Джери, попыталась ответить, но не смогла. Она падала все глубже и глубже, проносясь по коридорам ощущений, воспоминаний, чувства вины и освобождения…

И она была Асквиолом, и она была Арфлейном, и она была Алариком. И еще Джоном Дейкером, Эрикёзе и Урликом. Она была Корумом, Элриком и Хоукмуном…

— Хоукмун! — прокричала она последнее имя собственным ртом, и оказалось, что это боевой клич. Она сражалась с бароном Мелиадусом и Асроваком Микошеваром в битве за Камарг. Она снова боролась с бароном Мелиадусом в битве за Лондру, и Иссельда была рядом с нею. И когда всё кончилось, они с Иссельдой окинули взглядом поле битвы и поняли, что из всех их товарищей уцелели только вдвоем…

— Иссельда!

— Я здесь, Дориан. Я здесь!

Он открыл глаза и произнес:

— Значит, Катинка ван Бек не предавала меня! Но что за хитрый выверт, чтобы вернуть тебя мне! К чему было придумывать такую сложную схему?

Катинка прошептала с носилок:

— Наверное, когда–нибудь ты узнаешь, только не от меня, мне надо беречь силы. Я хочу, чтобы вы вытащили меня из этих гор и доставили в Укранию, где я умру.

Хоукмун поднялся. Всё его тело ужасно затекло, словно он пролежал в одной позе несколько месяцев. Он увидел кровь и бинты.

— Ты ранена! Но я не нападал на тебя. По крайней мере, я не помню… — Он поднес руку ко лбу. Там было что–то теплое, похожее на кровь, но, когда он отнял пальцы, что–то лишь слабо сверкнуло, какая–то темная вспышка промелькнула на миг, а потом исчезла. — А где же… Джери? Ведь он не…

Катинка ван Бек улыбнулась.

— Нет. Иссельда расскажет тебе, как я сюда попала.

За спиной Хоукмуна раздался еще один женский голос, мягкий и звучный:

— Она была ранена, помогая спасти страну, которая даже не родина ей.

— И не в первый раз она получает подобные ранения, — ответил Хоукмун, оборачиваясь. Перед ним было лицо необыкновенной красоты, но при этом полное печали. Печали, которую, как ему показалось, он смог бы понять, если бы задумался на секунду. — Мы уже встречались раньше?

— Вы уже встречались раньше, — сказала Катинка, — но теперь вы должны побыстрее расстаться, иначе, если вы задержитесь вдвоем на одном плане бытия, начнутся новые искажения. Послушайся моего совета, Илиана Гаратормская. Возвращайся немедленно. Иди обратно к Майсеналу и Лайфет. Они помогут тебе восстановить страну.

— Но… — Илиана колебалась. — Мне бы хотелось еще поговорить с Иссельдой и этим Хоукмуном.

— Ты не имеешь права. Вы два воплощения одного и того же. Лишь при исключительных обстоятельствах вы можете встретиться. Так сказал мне Джери. Возвращайся. И поспеши!

Прекрасная девушка неохотно развернулась, ее золотистые волосы взметнулись, кольчуга звякнула. Она шагнула в темноту и вскоре исчезла из виду.

— Куда ведет этот тоннель, Катинка ван Бек? — спросил Хоукмун. — В Укранию?

— Нет. И скоро он вообще никуда не будет вести. Надеюсь, всё у нее будет хорошо, у этой девушки. Ей многое предстоит совершить. И у меня такое ощущение, что она снова повстречает Имрила.

— Имрила?

Катинка ван Бек вздохнула.

— Говорю же тебе, мне нужно беречь силы. Я должна попасть в Укранию живой. Понадеемся, что сани ждут нас внизу.

И Хоукмун пожал плечами. Он с нежностью взглянул на Иссельду.

— Я знал, что ты жива, — сказал он. — Меня называли безумцем. Но я знал, что ты жива.

Они обнялись.

— Ах, Дориан, какие приключения я пережила! — воскликнула Иссельда.

— Расскажешь о них потом, — раздраженно проговорила с носилок умирающая Катинка ван Бек. — А теперь взяли и понесли меня в сани!

Остановившись, чтобы подхватить ручки носилок со своей стороны, Иссельда спросила:

— А как там наши дети, Дориан?

И не поняла, отчего Хоукмун молчал всю дорогу, пока они шли по тоннелю.

Конец шестой книги

Седьмая книга Хоукмуна

В поисках Танелорна

Всем тем скитальцам, что решили осесть

в симпатичном местечке, посвящается…

Часть первая

Безумный Мир. Защитник снов

Глава первая

Старый друг в замке Брасс

— Заблудились?

— Да.

— Но это же просто сны, Хоукмун. Заблудились во сне? — Тон был почти жалостливый.

— Это вряд ли.

Граф Брасс отошел от окна, которое до сих пор заслонял своим крупным телом, и свет внезапно упал на исхудавшее лицо Хоукмуна.

— Хотел бы я, чтобы у меня было двое внуков. Очень хотел бы. Может быть, когда–нибудь…

Этот разговор повторялся уже столько раз, что едва ли не превратился в ритуал. Граф Брасс не любил загадок, он их не уважал.

— У нас были мальчик и девочка. — Хоукмун по–прежнему ощущал усталость, но безумия в нем уже не чувствовалось. — Манфред и Ярмила. Мальчик очень походил на тебя.

— Мы же говорили тебе об этом, отец. — Иссельда, скрестив руки на груди, вышла из тени перед камином, одетая в зеленое платье с мехом горностая по вороту и манжетам. Ее волосы были гладко зачесаны назад.

Она выглядела бледной. Она была бледна с того самого дня, когда они с Хоукмуном вернулись в замок Брасс, а прошло уже больше месяца.

— Мы рассказывали тебе, и мы должны найти детей.

Граф Брасс провел сильными пальцами по седеющим рыжим волосам, хмуря рыжие брови.

— Хоукмуну я не верил. Теперь, когда вы оба твердите мне это, — я верю, хотя мне и не хочется.

— Потому ты и споришь, отец. — Иссельда опустила руку на его парчовый рукав.

— Боженталь, наверное, смог бы объяснить мне этот парадокс, — продолжал граф Брасс, — но больше нет человека, который умел подобрать слова, понятные такому простодушному солдату, как я. Вы утверждаете, что я восстал из мертвых, хотя я не помню, как умирал. И Иссельда спаслась из какого–то лимба, когда сам я считал ее погибшей в битве за Лондру. Теперь вы говорите о детях, которые тоже находятся где–то в этом лимбе. Чудовищная мысль. Дети вынуждены переживать такой ужас! Нет! Не может быть! Не хочу даже думать об этом.

— А нам пришлось об этом подумать, граф Брасс. — Хоукмун говорил с уверенностью человека, проведшего много часов в тягостных размышлениях. — Именно поэтому мы решили сделать всё возможное, чтобы их разыскать. Именно по этой причине мы сегодня отправляемся в Лондру в надежде, что королева Флана и ее ученые смогут нам помочь.

Граф Брасс пригладил густые рыжие усы. При упоминании Лондры на ум ему пришли иные мысли. На его лице отразилось едва заметное смущение. Он откашлялся, прочищая горло.

В глазах Иссельды загорелся озорной огонек, и она спросила:

— Не хочешь что–нибудь передать королеве Флане?

Ее отец пожал плечами.

— Традиционные приветы и наилучшие пожелания, само собой. Я собираюсь ей написать. Может быть, выберу время и успею передать письмо с вами.

— Она была бы рада снова увидеться с тобой лично. — Иссельда многозначительно поглядела на Хоукмуна, который задумчиво почесал затылок. — В своем последнем письме она говорила, как порадовал ее твой приезд, отец. Отмечала мудрость твоих советов, здравый смысл при решении государственных дел. Там содержался и намек, что она смогла бы найти для тебя официальную должность при дворе Лондры.

Красное лицо графа Брасса приобрело более темный оттенок, он зарделся.

— Она что–то упоминала об этом. Только я не нужен ей в Лондре.

— Конечно, дело не только в твоих советах, — сказала Иссельда. — А как же твоя поддержка? Когда–то Флана любила мужчин. Но после чудовищной гибели Д’Аверка, я слышала, она отказалась от мысли о замужестве. Говорят, что вопрос о наследнике волнует ее, однако она считает, что на всем свете есть лишь один мужчина, способный сравниться с Гюйамом Д’Аверком. О, я сказала бестактность…

— Воистину так и есть, дочь моя. Это вполне объяснимо, поскольку на уме у тебя совсем иное. Впрочем, я тронут, что тебя заботят мои мелкие проблемы. — Граф Брасс улыбнулся и протянул руку к Иссельде. Парчовый рукав соскользнул к локтю, обнажив бронзовое от загара мускулистое предплечье. — Но я уже слишком стар, чтобы жениться. Если бы я собирался взять жену, то лучше Фланы никого бы не нашел. Только я уже много лет назад принял решение удалиться от дел и остаться в Камарге, и решение мое в силе. К тому же у меня есть обязанности перед народом Камарга. Как же я могу оставить его?

— Мы могли бы взять на себя твои обязанности, как в то время, когда ты… — она умолкла.

— Был мертв? — Граф Брасс нахмурился. — Какое счастье, что о тебе у меня не осталось подобных воспоминаний, Иссельда. Когда я вернулся из Лондры и увидел тебя здесь, я едва не обезумел от радости. Я не просил никаких объяснений. Мне хватало того, что ты жива. Но, с другой стороны, я же за несколько лет до того видел собственными глазами, как ты погибла в Лондре. И я был счастлив усомниться в правдивости своих воспоминаний. Но вот память о детях… постоянно видеть подобные образы, знать, что они живут где–то в страхе… Это просто кошмар!

— И это привычный кошмар, — заметил Хоукмун. — Будем надеяться, что сможем их найти. Будем надеяться, что они не сознают ничего этого. Будем надеяться, что они счастливы сейчас, где–то на другом плане бытия.

Кто–то постучал в дверь кабинета графа Брасса. Он крикнул сипло:

— Войдите!

Дверь открыл капитан Йозеф Ведла, вошел, закрыл ее за собой и несколько мгновений постоял в молчании. Старый солдат облачился, как он сам называл, в «штатское»: кожаная рубаха, кожаная куртка и штаны, сапоги из старой черной кожи. На поясе у него висел длинный кинжал, единственным практическим предназначением которого было давать привычную опору для левой руки капитана.

— Орнитоптер почти готов, — доложил он. — Он доставит вас в Карли. Серебряный мост достроен, восстановлен во всей своей прежней красе, по нему вы доберетесь, как и хочет герцог Дориан, прямо до До–Вера.

— Спасибо, капитан Ведла. Мне будет приятно совершить путешествие из Камарга по тому же маршруту, каким я впервые прибыл в замок Брасс.

Иссельда, которую до сих пор держал за руку отец, протянула свободную руку Хоукмуну. Она пристально вглядывалась в лицо мужа, на мгновение сжав его пальцы. Он сделал глубокий вдох.

— В таком случае нам пора, — сказал он.

— Есть еще новости… — Йозеф Ведла замялся.

— Новости?

— Всадник, сэр. Наш стражники видели какого–то всадника. Несколько минут назад гелиограф передал сообщение. Он движется в сторону города…

— Он что, не назвался на границе? — удивился граф Брасс.

— Это–то и странно, граф Брасс. На границе его никто не видел. Его заметили только тогда, когда он уже проехал пол-Камарга.

— Очень странно. Обычно наши стражники всегда начеку…

— Они и сегодня начеку. Этот всадник не проезжал ни по одной из дорог.

— Что ж, несомненно, у нас еще будет возможность спросить, как ему удалось проехать незамеченным, — спокойно проговорила Иссельда. — В конце концов, это всего лишь один всадник, а не целая армия.

Хоукмун засмеялся. На какой–то миг все они слишком переполошились.

— Пусть его встретят, капитан Ведла. Пригласи его в замок.

Ведла отсалютовал и вышел.

Хоукмун приблизился к окну, глядя на крыши Эг–Морта, на поля за городом и далекие заводи за ними. Небо было ясное, блекло–голубое, и далекие воды отражали его цвет. Заросли камыша раскачивались под несильным зимним ветром. Хоукмун заметил какое–то движение на широкой белой дороге, тянувшейся в город через болота. Он увидел всадника. Тот приближался быстро, двигался ровным галопом, держался в седле прямо и горделиво, как показалось Хоукмуну. И силуэт всадника кого–то напоминал. Не желая больше напрягать зрение, всматриваясь в далекую фигуру, Хоукмун отвернулся от окна, решив дождаться, пока тот подъедет поближе, чтобы получше его рассмотреть.

— Старинный друг… или старинный враг, — сказал он. — Есть в нем что–то знакомое.

— Нам ничего не сообщали заранее, — заметил граф Брасс. Он пожал плечами. — Впрочем, сейчас не прежние времена. Теперь стало гораздо спокойнее.

— Кому как, — буркнул Хоукмун и тут же раскаялся, что в его голосе прозвучала жалость к себе. С него уже было довольно подобных настроений. Теперь, избавившись от них, он очень боялся, что они могут вернуться, и старательно пресекал это. Перестав упиваться жалостью к себе, он превратился в настоящего стоика, что стало облегчением для всех, кроме тех, кто знал его близко и любил. Тонко чувствовавшая его переживания Иссельда осторожно коснулась пальцами его губ, погладила по щеке. Он улыбнулся ей, благодарный, привлек к себе и легонько поцеловал в лоб.

— Мне пора собираться в путь, — сказала она.

Хоукмун уже был в дорожной одежде.

— Вы с отцом дождетесь здесь нашего гостя? — спросила она Хоукмуна. Он кивнул.

— Наверное. Всегда остается надежда, что…

— Ничего не жди, милый. Едва ли он привезет нам вести о Манфреде и Ярмиле.

— Ты права.

Улыбнувшись на прощанье отцу, Иссельда вышла из комнаты.

Граф Брасс подошел к столу из полированного дуба, на котором стоял поднос. Взял с подноса кувшин.

— Не пропустишь со мной стаканчик вина, пока вы еще не уехали, Хоукмун?

— Благодарю.

Хоукмун подошел к столу вслед за графом Брассом, принял из его рук резной деревянный кубок. Он пригубил вино, противясь искушению вернуться к окну и выяснить, знаком ли ему этот всадник.

— Я чаще обычного сожалею, что с нами нет Боженталя, который дал бы хороший совет, — посетовал граф Брасс. — Все эти разговоры о разных планах бытия, об иных возможностях, о том, что мертвые друзья, возможно, живы… от этого разит мистицизмом. Всю свою жизнь я презирал предрассудки, я насмехался над псевдофилософскими теориями. Не тот у меня склад ума, чтобы вот так запросто отличить разную чушь от подлинной метафизики.

— Не стоит неверно истолковывать те слова, какие я высказывал вслух, предаваясь угрюмым размышлениям, — отозвался Хоукмун, — однако у меня есть причины надеяться, что Боженталь тоже может в один прекрасный день вернуться к нам.

— Полагаю, разница между нами в том, — произнес граф Брасс, — что ты при всем своем заново обретенном здравом уме позволяешь себе баловаться разного рода надеждами. Я давным–давно вовсе отказался от веры — во всяком случае, в своем сознании. А вот ты, Хоукмун, обретаешь ее снова и снова.

— Да, через множество жизней.

— Что?

— Я имею в виду свои сны. Те странные сны о себе самом и моих многочисленных воплощениях. Я‑то списывал их на безумие, но теперь я не настолько уверен. Они по–прежнему приходят ко мне.

— Ты не говорил о снах с тех пор, как вернулся домой с Иссельдой.

— Просто они не мучают меня теперь так, как раньше. Но я их вижу.

— И что, каждую ночь?

— Да. Каждую. И имена: Элрик, Эрикёзе, Корум — это самые главные. Но есть и другие. И по временам я вижу Рунный посох, а иногда черный меч. Всё это, кажется, имеет значение. Время от времени, когда я остаюсь один, в особенности когда скачу по болоту, они являются ко мне и наяву. Лица, знакомые и незнакомые, проплывают передо мной. Доносятся обрывки слов. И самая страшная из всех фраза: «Вечный Воитель!» Раньше я был уверен, что только сумасшедший способен вообразить себя полубогом…

— Я тоже, — сказал граф Брасс, подливая Хоукмуну вина. — Но ведь это другие превращают своих героев в полубогов. Вот если бы миру не нужны были герои…

— Здоровому миру они не потребуются.

— Но, возможно, здоровый мир — мир без людей. — Граф Брасс слабо улыбнулся. — Возможно, мы сами делаем мир таким, какой он есть?

— Если отдельный человек способен сделать себя цельным, значит, и наш народ способен, — заявил Хоукмун. — Если бы у меня была вера, граф Брасс, я сохранил бы ее ради этого.

— Хотел бы я верить так же. Я вижу, что Человек обречен на последовательное самоуничтожение. Я надеюсь только на то, что судьбы удастся избегать еще долго, а от самых глупых поступков Человека можно удержать, чтобы сохранить хотя бы какое–то равновесие.

— Равновесие. Идея Космического Баланса символически выражена в Рунном посохе. Неужели я не говорил тебе, что начал сомневаться в этой философии? Разве не упоминал, что пришел к заключению, что одного равновесия недостаточно в том смысле, какой ты имеешь в виду? Равновесие внутри индивидуума прекрасно, баланс между потребностями разума и нуждами тела осуществляется через самосознание. Несомненно, нам стоит к этому стремиться. Но как быть с целым миром? Не слишком ли мы его угнетаем?

— А вот это уже без меня, дружище, — засмеялся граф Брасс. — Никогда я не был благоразумным в обычном смысле этого слова, но теперь я еще и устал. Может, и твои мысли навеяны усталостью?

— Это злость, — возразил Хоукмун. — Мы служили Рунному посоху. Эта служба дорого нам обошлась. Многие погибли. Многие измучились. Мы по–прежнему живем в невыносимом отчаянии. И нам было сказано, что мы сможем позвать на помощь, когда возникнет нужда. Разве нужда не возникла?

— Наверное, нужда пока недостаточно велика.

Хоукмун мрачно рассмеялся.

— Если ты прав, не хотел бы я дожить до такого будущего, когда она станет достаточно велика!

А в следующий миг его осенила одна мысль, и он кинулся к окну. Но к этому времени всадник уже одолел дорогу, въехал в город и скрылся из виду.

— Я знаю, кто к нам приехал!

Раздался стук в дверь. Хоукмун шагнул и широко распахнул ее.

И точно, он стоял перед ним, высокий, самоуверенный, гордый, уперев одну руку в бок, другую опустив на рукоять простого меча, с правого плеча у него свисал сложенный плащ, вязаная шапка сидела набекрень, а красное обветренное лицо расплывалось в кривоватой улыбке. Это был оркнеец, брат Воина из гагата–и–золота. На Хоукмуна смотрел Орланд Фанк, слуга Рунного посоха собственной персоной.

— Доброго здоровьица, герцог Кёльнский, — сказал он.

Хоукмун нахмурил лоб, улыбка его была вымученной.

— И ты будь здоров, мастер Фанк. Ты пришел просить о помощи?

— На Оркнеях народ не просит ничего за просто так, герцог Дориан.

— А Рунный посох, чего просит он?

Орланд Фанк вошел в комнату, сопровождаемый по пятам капитаном Ведлой. Он остановился у камина, грея руки и оглядывая комнату. В его глазах поблескивали насмешливые искорки, словно он радовался замешательству хозяев дома.

— Спасибо, что прислал гонца, он пригласил меня быть гостем замка Брасс, — сказал Фанк, подмигивая Ведле, который замер в смятении. — Я не знал, как меня здесь примут.

— И ты правильно сомневался, мастер Фанк. — Выражение лица Хоукмуна в точности повторяло выражение лица Фанка. — Я тут как раз вспоминал клятву, которую ты произнес, когда мы расставались. С тех пор мы не раз сражались с опасностями столь же грозными, как и те, что вставали перед нами, когда мы служили Рунному посоху, вот только Рунный посох ни разу так и не проявил себя.

Фанк нахмурился.

— Да, это верно. Но тут нет вины ни моей, ни самого посоха. Те силы, что ополчились против тебя и твоих близких, повлияли и на Рунный посох. Он исчез из этого мира, Хоукмун Кёльнский. Я искал его в Амарехе, в Коммуназии, во всех уголках этой Земли. Затем до меня докатились слухи о твоем безумии, о странностях, какие творились в Камарге, и я, почти не останавливаясь, проделал весь путь из Московии сюда, чтобы спросить, есть ли у тебя объяснения тому, что происходит в последний год.

— Ты, оракул Рунного посоха, приехал, чтобы спрашивать нас? — Граф Брасс от души захохотал, хлопая себя по бедру. — Вот уж воистину мир перевернулся!

— Я поделюсь тем, что знаю сам! — Фанк развернулся лицом к графу Брассу, встал к камину спиной, держа руку на рукояти меча. Всякое веселье внезапно исчезло с его лица, и Хоукмун заметил, как сильно он осунулся, какие усталые у него глаза.

Хоукмун налил кубок вина и тут же протянул Фанку, который принял его, бросив на Хоукмуна быстрый благодарный взгляд.

Граф Брасс уже сожалел о своем приступе веселья, лицо его посерьезнело.

—Прошу прощения, мастер Фанк. Я плохой хозяин.

— А я плохой гость, граф. Я вижу по суете у вас во дворе, что кто–то сегодня покидает замок Брасс.

— Мы с Иссельдой отправляемся в Лондру, — сказал Хоукмун.

— С Иссельдой? Значит, всё правда. До меня доходили разные слухи: что Иссельда мертва, что граф Брасс погиб, — я не мог ни опровергнуть, ни подтвердить их, потому что моя память играла со мной какие–то странные шутки. Я уже сомневался, что верно помню ход событий…

— Все мы пережили этот опыт, — подтвердил Хоукмун. И он пересказал Фанку всё, что смог вспомнить (воспоминания были искажены, что–то он помнил лишь наполовину, о чем–то лишь догадывался) о своих недавних приключениях, которые казались ему нереальными, и о своих недавних снах, которые казались ему куда более осязаемыми. Фанк так и стоял у камина, заложив руки за спину и уронив голову на грудь, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Время от времени он кивал, иногда бурчал что–то, очень редко просил пояснить какую–нибудь фразу. Пока он слушал, вошла Иссельда, одетая в толстую куртку и брюки для путешествия, беззвучно остановилась у окна и заговорила только к концу рассказа, когда смогла добавить кое–что со своей точки зрения.

— Всё правда, — сказала она, когда Хоукмун договорил. — Сны кажутся реальностью, а реальность — сном. Можешь ли ты объяснить это, мастер Фанк?

Фанк хмыкнул, потерев нос.

— Существует множество версий реальности, моя госпожа. Кто–то скажет, что сны отражают явления, которые происходят на других планах бытия. Прямо сейчас связи рвутся, но я сомневаюсь, что причиной тому стали эксперименты Калана или Тарагорма. Разрушения, вызванные их опытами, в основном уже восстановлены. Вероятно, гранбретанцы извлекли какую–то выгоду для себя из этого разгрома. Возможно, опыты немного ухудшили положение мира, но не более того. Их воздействие было минимальным. Они не могли вызвать такие сдвиги.

Я подозреваю причину посерьезнее. Подозреваю, задействованы силы настолько громадные и жуткие, что даже Рунный посох был отозван с этого самого плана бытия, чтобы участвовать в войне, которая до нас доходит лишь отголосками. В великой войне, в ходе которой судьба разных уровней существования будет предопределена на тот период времени, что обычно называют Вечностью. Я, друзья мои, рассуждаю о том, в чем сам мало разбираюсь. Я всего лишь слышал фразу: «Слияние Миллиона Сфер», которую произнес умиравший в горах Коммуназии философ. Эта фраза имеет для вас какой–нибудь смысл?

Слова были знакомы Хоукмуну, хотя он не сомневался, что никогда не слышал их раньше, даже в своих удивительных снах. И он сказал об этом Фанку.

— Я так надеялся, что тебе известно больше, герцог Дориан. Но я считаю, что эта фраза имеет громадное значение для всех нас. Я так понимаю, что вы теперь отправляетесь искать детей, пока я ищу Рунный посох. А как насчет слова «Танелорн»? Ни о чем не напоминает?

— Это город, — сказал Хоукмун. — Название города.

— Точно. Так слышал и я. Только в нашем мире я не нашел такого города. Он наверняка где–то в ином мире. Может, поищем Рунный посох там? Может, ваши дети найдутся там же?

— В Танелорне?

— В Танелорне.

Глава вторая

На Серебряном мосту

Фанк предпочел задержаться в замке Брасс, поэтому Хоукмун с Иссельдой вдвоем забрались в полную подушек каюту большого орнитоптера. Впереди, в маленькой открытой кабине, пилот принялся двигать рычаги управления.

Граф Брасс и Фанк стояли перед дверью замка, наблюдая, как тяжелая металлическая птица начинает бить крыльями, а в следующую минуту диковинные моторы старинного летательного аппарата забормотали, зашептали и заворковали. Послышался треск украшенных эмалью серебряных перьев, последовал толчок, порыв ветра, отбросивший за спину рыжие волосы графа Брасса и заставивший Орланда Фанка схватиться за шапку, а затем орнитоптер начал набирать высоту.

Граф Брасс махнул рукой на прощанье. Машина слегка накренилась, поднимаясь над красными и желтыми крышами города, затем развернулась, чтобы не столкнуться с большой стаей диких гигантских фламинго, которые неожиданно взмыли над заводью на западе; с каждым ударом клацающих крыльев орнитоптер набирал высоту и скорость, и скоро Хоукмуну и Иссельде уже казалось, что они окружены только холодной и прекрасной синевой зимнего неба.

После разговора с Орландом Фанком Хоукмун пребывал в задумчивости, и Иссельда, заметив его настроение, не пыталась его разговорить. Наконец он сам развернулся к ней, мягко улыбаясь.

— В Лондре до сих пор есть ученые мужи, — сказал он. — При дворе королевы Фланы собирается множество ученых и философов. Может быть, кто–нибудь из них сумеет нам помочь.

— Ты знаешь о Танелорне? — спросила она. — О городе, который упомянул Фанк?

— Только название. Я чувствую, что должен знать больше. Я чувствую, что бывал там, по меньшей мере однажды, а может быть, и много раз, хотя мы оба с тобой знаем, что я там не был.

— А во сне? Ты не бывал там в своих снах, Дориан?

Он пожал плечами.

— Иногда мне кажется, что в своих снах я бывал повсюду, во всех эпохах Земли, и даже за пределами Земли и в иных мирах. И уверен я только в одном: существует тысяча других планет Земля, даже тысяча других галактик, а события нашего мира зеркально отображаются во всех остальных; точно такие же судьбы разыгрываются по немного иным сценариям. Вот только я не знаю, сами ли мы управляем своими судьбами, или же это делают другие, возможно, сверхчеловеческие силы. Существуют ли боги, Иссельда?

— Богов создают люди. Боженталь однажды высказывал предположение, что разум человека настолько силен, что способен сделать «реальным» что угодно, когда человек отчаянно нуждается в этом.

— Видимо, иные планы бытия реальны потому, что в какой–то момент нашей истории они понадобились множеству людей. Вероятно, так и создаются альтернативные миры?

Она пожала плечами.

— Вряд ли нам с тобой удастся это доказать, даже знай мы гораздо больше.

Оба тактично оставили эту тему, наслаждаясь величественными видами, проплывающими под ними в иллюминаторах. Орнитоптер неукоснительно держал путь на север, к побережью, миновав между тем звенящие башни Пари, Хрустального города, теперь уже восстановленного во всей красе. Солнечный свет отражался и преломлялся в десятках призм, шпилях Пари, созданных по нестареющим и засекреченным технологиям этого города. Путешественники созерцали целые здания, древние, раззолоченные, целиком заключенные в просторные и явно крепкие хрустальные конструкции с восемью, десятью и двенадцатью гранями.

Почти ослепленные всем этим блеском, они отодвинулись от иллюминаторов, чтобы снова видеть вокруг небо, наполненное мягкими, живыми красками, снова слышать деликатное, музыкальное звяканье стеклянных украшений, которыми жители Пари увешивали мощенные кварцем улицы. Даже военачальники Темной Империи позволили Пари уцелеть, даже эти безумные, кровожадные разрушители восхитились Хрустальным городом, и вот теперь тот был полностью восстановлен во всей величественной красе — поговаривали, будто дети в Пари рождаются незрячими и требуется три года, прежде чем их глаза начинают воспринимать повседневные картины, предстающие перед местными жителями.

Пари остался позади, они влетели в серую тучу, и пилот, который не замерзал благодаря обогревателю в кабине и толстому летному костюму, попытался найти чистое небо, забираясь всё выше, — не нашел и спустился. В итоге они полетели всего в двух сотнях футов над плоскими и скучными по причине зимы полями, тянущимися вглубь земель Карли. Закапал слабый дождик, морось перешла в настоящий дождь, солнце село, и до Карли они добрались в сумерках, встреченные теплым светом огней в окнах домов на вымощенных булыжниками улицах. Они покружили над причудливыми крышами Карли, крытыми темно–красными и светло–серыми пластинами сланца, понемногу снижаясь на летное поле в центре города, похожее на круглую чашу, заросшую травой.

Для орнитоптера (не самая удобная разновидность летательных аппаратов) их машина села на удивление мягко. Хоукмун и Иссельда крепко вцепились в ремни, дожидаясь, пока прекратится тряска, а затем пилот, прозрачное забрало которого было покрыто каплями конденсата, обернулся к ним и жестом показал, что они могут выходить. Дождь теперь нещадно лупил по пологу кабины, и Хоукмун с Иссельдой надели толстые плащи, скрывшие их с головы до пят. По летному полю к ним бежали, сгибаясь под порывами ветра, люди, которые тащили паланкин. Хоукмун дождался, пока паланкин поставят вплотную к орнитоптеру. Тогда он распахнул причудливой форму дверцу и помог Иссельде перешагнуть полоску мокрой земли, отделявшую их от носилок. Они забрались внутрь, и их транспортное средство, дернувшись как–то нарочито резко, двинулось в сторону здания на другом конце летного поля.

— Сегодня ночуем в Карли, — сказал Хоукмун, — а завтра рано утром отправляемся к Серебряному мосту.

Доверенные графа Брасса в Карли уже приготовили для герцога Кёльнского и Иссельды Брасс комнаты, которые находились неподалеку от летного поля, в небольшой, но чрезвычайно уютной гостинице, одном из немногих зданий, переживших нашествие Темной Империи. Иссельда вспомнила, что уже останавливалась здесь в детстве, путешествуя с отцом, и поначалу пришла в восторг, но затем мысль о собственном детстве напомнила ей о потерянной Ярмиле, и ее лицо затуманилось. Хоукмун, понимая, что происходит, обнял жену за плечи, чтобы утешить, когда они после вкусного ужина поднимались по лестнице к себе в номер.

Дневной перелет утомил их, желания поболтать перед сном не возникло, да и говорить было не о чем, поэтому они сразу легли.

И не успел Хоукмун заснуть, как его навестили так хорошо знакомые ему сновидения: лица и образы, требовавшие его внимания; глаза, пристально глядящие на него; руки, ищущие его, как будто целый мир, наверное, даже целая вселенная, отчаянно вопила, чтобы он обратил внимание и помог.

И он был Корум, чужеродный Корум из вадхагов, он шел войной на гнусных фои миоре, Холодный народ из Лимба…

И он был Элрик, последний принц Мелнибонэ, он сжимал в правой руке вопящий клинок, держась левой за луку причудливого вида седла, закрепленного на спине гигантской, чудовищной рептилии, от слюны которой вспыхивал огонь везде, куда она капнула…

И он был Эрикёзе, несчастный Эрикёзе, ведущий элдренов к победе над его собственным народом, над людьми… И он был Урлик Скарсол, князь Южного Льда, в отчаянии кричащий о своей судьбе, которая заставила его нести Черный Меч…

ТАНЕЛОРН…

Да, где же Танелорн?

Разве он не был там, по меньшей мере раз? Разве он не помнит ощущения абсолютного покоя разума, цельности духа, счастья, которые доступны только тем, кто страдал по–настоящему сильно?

ТАНЕЛОРН…

«Слишком долго я нес свое бремя, слишком долго расплачивался за великое преступление Эрикёзе… — Это произносил его собственный голос, но только не его рот выговаривал слова, были и другие, нечеловеческие губы… — Я должен отдохнуть, я просто обязан отдохнуть…»

А потом явилось лицо, лик неизреченного зла, хотя в нем не было уверенности, неужели этот темный лик… полон отчаяния? Неужели это его лицо? Неужели и это лицо тоже его?

О, КАК Я СТРАДАЮ!

Во все стороны маршировали знакомые ему армии. Знакомые мечи вздымались и падали. Знакомые лица кричали, погибая, кровь перетекала от тела к телу… какой привычный поток…

«ТАНЕЛОРН, разве не заслужил я покой Танелорна?»

Пока еще нет, Воитель. Пока еще нет…

«Это несправедливо, что я, один из всех, должен так страдать!»

Ты страдаешь не один. Человечество страдает вместе с тобой.

«Это несправедливо!»

Тогда сделай так, чтобы было справедливо!

«Я не могу. Я всего лишь человек».

Ты Воитель. Ты Вечный Воитель.

Ты человек. Ты Вечный Воитель.

«Я всего лишь человек!»

Ты всего лишь Воитель.

«Я Элрик! Я Урлик! Я Эрикёзе! Я Корум! Меня слишком много. Слишком много!»

Ты один.

И теперь в своем сне (если это был сон) Хоукмун на короткое мгновенье ощутил умиротворение, понимание слишком глубокое, чтобы облекать его в слова. Он один. Он один…

Но затем чувство прошло, и его снова стало много. И он закричал, лежа в постели, умоляя о покое.

А Иссельда пыталась удержать бьющееся в конвульсиях тело. Иссельда рыдала. Свет падал на ее лицо из окна. Наступил рассвет.

— Дориан. Дориан. Дориан.

— Иссельда.

Он сделал глубокий вдох.

— О, Иссельда.

Он был признателен за то, что хотя бы ее у него не забрали, потому что в целом мире для него существовало только одно утешение — она, в целом сонме миров, какие он посещал в сновидениях. И он прижал ее к себе могучими руками воина, и он рыдал, и она плакала вместе с ним. Позже они поднялись с постели, оделись, молча покинули гостиницу, не оставшись на завтрак, и сели верхом на отличных лошадей, приготовленных для них. Они поскакали прочь из Карли, по дороге вдоль берега, под проливным дождем, который несло со стороны серого, бурлящего моря, пока не добрались до Серебряного моста, протянувшегося на тридцать миль над волнами от материка до острова Гранбретань.

Серебряный мост выглядел не таким, каким видел его Хоукмун много лет назад. Высокие опоры, скрытые туманом, дождем и, на самом верху, облаками, больше не были украшены батальными сценами, прославлявшими подвиги Темной Империи; теперь их украшали барельефы, доставленные из всех городов, когда–либо подвергавшихся нападениям Темной Империи, огромное количество сюжетов, передающих гармонию Природы. Просторная проезжая часть по–прежнему достигала четверти мили в ширину, однако, когда Хоукмун пересекал мост в прошлый раз, по нему катились военные машины и телеги с трофеями, награбленными после сотен крупных кампаний, ехали солдаты в звериных масках Темной Империи. Теперь их сменили торговые повозки, двигавшиеся по двум основным рядам; путешественники из Нормандии, Италии, Славии, Роланса, Скандии, из Булгарских гор, из великих германских городов–государств, из Пешта и Ульма, из Вьена и Крахова, даже из далекой, загадочной Московии. Повозки тянули лошади, волы и даже слоны.

Проходили караваны верблюдов, мулов и ослов. Проезжали телеги, влекомые механизмами, зачастую работавшими кое–как, часто стопорившимися. Принцип их работы понимала лишь горстка специалистов (да и та нередко лишь в общих чертах), но тем не менее эти механизмы работали уже тысячу лет и больше. Были здесь всадники и пешие путники, преодолевшие сотни миль, чтобы пройтись по этому чуду — Серебряному мосту.

Одежда на них зачастую была иноземная, иногда вытертая и залатанная, пропыленная, а иногда роскошная до вульгарности. Меха, кожа, шелка, клетчатые пледы, шкуры диковинных зверей, перья редких птиц украшали головы и спины путников, и те, кто нарядился в самое лучшее, больше остальных страдали от ледяного дождя, который насквозь пропитывал ткань, быстро прорисовывая ничем не украшенную плоть под нею.

Хоукмун и Иссельда в практичной и теплой, но простой, без всякой отделки, одежде восседали на крепких конях, которые без устали несли их вперед. И уже скоро они присоединились к толпе, двигавшейся на запад, в те земли, которых раньше все боялись и которые теперь, под руководством королевы Фланы, превратились в центр искусств и торговли, науки и справедливого правления. Существовало несколько более быстрых способов попасть в Лондру, однако Хоукмун очень хотел добраться до города тем же путем, каким когда–то покинул его.

Его настроение улучшилось, пока он смотрел на дрожащие стальные тросы, которые поддерживали основной пролет; на удивительную работу художников по металлу, сумевших украсить толстым слоем серебра надежные стальные опоры, возведенные не только для того, чтобы выдерживать груз в миллионы тонн, но и чтобы противостоять постоянному напору волн и давлению глубинных течений под поверхностью моря. То был памятник достижениям человека, полезным и прекрасным, не нуждающимся ни в каких сверхъестественных помощниках.

Всю свою жизнь Хоукмун с презрением относился к этой печальной и ненадежной философии, уверявшей, что человек сам по себе недостаточно велик, чтобы творить чудеса, что его должны направлять сверхчеловеческие силы (боги или некий высший разум откуда–то за пределами Солнечной системы), чтобы он смог достичь того, что достиг. Только люди, напуганные силой собственного разума, нуждаются в подобных воззрениях, решил Хоукмун, отметив, что небо проясняется и даже солнце начинает играть на серебристых тросах, отчего они сверкают ярче, чем прежде. Он глубоко вдыхал насыщенный озоном воздух, улыбаясь чайкам, которые кружили где–то высоко над опорами, показывал Иссельде паруса кораблей, проходивших под мостом и скрывавшихся из виду, рассуждал о достоинствах здешних барельефов и оригинальности некоторых фрагментов серебряной отделки. Они с Иссельдой оба немного успокоились и с интересом поглядывали по сторонам, предвкушая удовольствия, которые ждут их впереди, если Лондра хотя бы вполовину так красива, как этот возрожденный мост.

А потом Хоукмуну показалось, что тишина опустилась на Серебряный мост, что грохот повозок и копыт умолк, крики чаек затихли, как и шум волн внизу, и он обернулся к Иссельде, чтобы сказать об этом, но Иссельда исчезла. Хоукмун озирался вокруг и, захлебываясь ужасом, сознавал, что остался на мосту совершенно один.

Откуда–то издалека донесся тонкий крик — только Иссельда могла так звать его на помощь, — а потом затих и он.

Хоукмун развернул коня, чтобы скакать обратно в надежде, что если он вернется достаточно быстро, то сможет найти Иссельду.

Только конь Хоукмуна отказывался повиноваться. Он храпел. Он бил копытами по металлу моста. Он ржал.

И ощущая, что его предали, Хоукмун прокричал единственное полное боли слово:

— НЕТ!

Глава третья

В тумане

— Нет!

Это произнес другой голос, гулкий, истерзанный болью, гораздо громче голоса Хоукмуна, громче рева урагана.

И мост покачнулся, лошадь под Хоукмуном встала на дыбы, а сам он тяжело упал на металлический пролет. Он попытался подняться, попытался ползти в ту сторону, где, как он знал, должна найтись Иссельда.

— Иссельда! — кричал он. — Иссельда!

И недобрый смех раздавался у него за спиной.

Он повернул голову, лежа с широко раскинутыми руками и ногами на мосту, который раскачивался под ним. Он увидел своего коня, который, вращая глазами и спотыкаясь, скатывался к краю, а в следующую секунду коня вжало в перила, и копыта забили по воздуху.

Хоукмун старался дотянуться до меча под плащом, но никак не мог высвободить его. Оружие оказалось прижато к мосту его телом.

Снова раздался хохот, только его высота и интонация изменились — теперь в нем звучало меньше уверенности. А затем голос пророкотал с раскатистым эхом:

— Нет!

Хоукмуна охватил жуткий страх, такого ужаса он не испытывал никогда в жизни. Его желанием было отползти подальше от источника этого страха, однако он заставил себя снова повернуть голову и взглянуть на лицо.

Это лицо заслоняло собой целый горизонт, сверкая глазами из тумана, который клубился вокруг раскачивающегося моста. Темное лицо из сновидений, с глазами, полными пылающей злобы, затаенных страхов, с гигантскими губами, произносившими слово, в котором звучали и приказ, и вызов, и жалоба:

— Нет!

Тогда Хоукмун поднялся и встал, шире расставив ноги, найдя равновесие, и уставился прямо в это лицо, заставил себя смотреть усилием воли, удивившим его самого.

— Ты кто такой? — спросил Хоукмун. Голос его прозвучал слабо, как будто туман поглощал слова. — Кто ты такой? Кто ты?

— Нет!

Лицо, похоже, было без тела. Красивое, зловещее, неопределенного темного цвета. Губы полыхали нездорово–красным, глаза казались то черными, то голубыми, то карими, а зрачки поблескивали золотом.

Хоукмун знал, что это существо страдает от боли, но еще он знал, что оно запугивает его, что оно уничтожило бы его, если бы могло. Рука Хоукмуна снова потянулась к мечу, но он убрал руку, осознав, насколько бесполезен сейчас клинок, каким бессмысленным будет его жест, если он обнажит его.

— МЕЧ… — проговорило существо. — МЕЧ… — Это слово обладало для него каким–то особым значением. — МЕЧ… — И снова тон его изменился, превратившись в мольбу отверженного любовника, который силится вернуть объект своей страсти и ненавидит себя за собственное убожество, ненавидя заодно и того, кого любит. В его голосе угадывалась угроза, в нем было обещание смерти.

— ЭЛРИК? УРЛИК? Я… МЕНЯ БЫЛИ ТЫСЯЧИ… ЭЛРИК? Я?..

Неужели это какое–то пугающее воплощение Вечного Воителя, самого Хоукмуна? Неужели он смотрит сейчас на собственную душу?

— Я… ВРЕМЯ… СЛИЯНИЕ… Я МОГУ ПОМОЧЬ…

Хоукмун отмахнулся от этой мысли. Вполне вероятно, что существо является воплощением какой–то частицы его самого, но уж точно не полностью. Он знал, что это отдельная личность, и еще он знал, что существо жаждет обрести плоть, форму и именно это он мог бы ему дать. Не собственное тело, но кое–что от себя.

— Кто ты такой? — Хоукмун услышал, как сила возвращается в голос, когда заставил себя посмотреть прямо в это темное, светящееся лицо.

— Я…

Глаза сосредоточились на Хоукмуне, вспыхнув ненавистью. Хоукмун едва не отшатнулся назад, однако сдержался и с такой же ненавистью посмотрел в эти полные злобы гигантские глаза. Существо оскалилось, сверкнув острыми зубами. Хоукмун содрогнулся.

Слова пришли на ум Хоукмуну, и он проговорил их твердо, хотя и не знал, откуда они взялись, важны ли они, — знал только, что это правильные слова.

— Ты должен уйти, — сказал он. — Здесь тебе нет места.

— Я ДОЛЖЕН ВЫЖИТЬ… ВОССОЕДИНИМСЯ… И ТЫ ВЫЖИВЕШЬ ВМЕСТЕ СО МНОЙ, ЭЛРИК…

— Я не Элрик.

— ТЫ ЭЛРИК!

— Я Хоукмун.

— И ЧТО С ТОГО? ЭТО ПРОСТО ИМЯ, А Я БОЛЬШЕ ВСЕГО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ЭЛРИКОМ. Я ТАК ХОРОШО ТЕБЕ ПОМОГ…

— Ты задумал уничтожить меня, — сказал Хоукмун, — это я знаю точно, и я не приму от тебя никакой помощи. Твоя помощь на тысячелетия сковала меня по рукам и ногам. И последним подвигом Вечного Воителя станет уничтожение тебя!

— ТЫ МЕНЯ ЗНАЕШЬ?

— Пока еще нет. Но бойся того момента, когда я тебя узнаю!

— МЕНЯ…

— Ты должен уйти. Я начинаю тебя узнавать.

— НЕТ!

— Ты должен уйти. — Хоукмун почувствовал, как его голос срывается, он сомневался, что сможет смотреть в это жуткое лицо хотя бы еще мгновение.

— Я… — Голос сделался слабее, в нем звучало теперь меньше угрозы и больше мольбы.

— Ты должен уйти.

— Я…

Тогда Хоукмун собрал в кулак остатки воли и рассмеялся.

— Убирайся!

Хоукмун широко раскинул руки, падая в бездну, лицо и мост исчезли из поля зрения в тот же миг.

Он падал сквозь холодящий туман, летя кувырком, отчего плащ хлопал у него за спиной и путался в ногах, — сквозь холодящий туман в ледяную воду. Хоукмун задохнулся. Рот наполнился соленой морской водой. Он закашлялся, и в легкие хлынули осколки льда. Он с усилием вытолкнул из себя воду, рванулся вверх, стараясь достичь поверхности. И начал тонуть.

Тело боролось, пытаясь глотнуть воздух и вытолкнуть воду, но дышать было нечем — только вода. Один раз он открыл глаза и увидел собственные руки, но они казались белыми, как кости рук трупа, и белые волосы колыхались вокруг его лица. Он знал, что его имя больше не Хоукмун, поэтому он снова крепко зажмурился и повторил свой старинный боевой клич, клич своих предков, который он сотни раз выкрикивал во время войны с Темной Империей.

Хоукмун… Хоукмун… Хоукмун…

— Хоукмун!

Это был уже не его крик. Он раздался откуда–то сверху, из тумана. Хоукмун заставил тело вынырнуть на поверхность. Выдул воду из легких. Задыхаясь, принялся хватать ртом леденящий воздух.

— Хоукмун!

На поверхности океана темнел какой–то силуэт. Раздавался размеренный плеск.

— Я здесь! — отозвался Хоукмун.

К нему медленно направлялась маленькая лодка, весла поднимались и опускались. В лодке сидел кто–то невысокий. Он был завернут в толстый морской плащ, почти всё его лицо скрывала широкополая шляпа, с которой стекала вода, зато улыбающийся рот узнавался безошибочно, как узнавался и спутник этого человека, сидевший на носу лодки и с тревогой глядевший на Хоукмуна зелеными глазами. Очень мокрый и маленький спутник: черно–белая кошка. Она разок взмахнула крыльями, чтобы стряхнуть с них капли влаги. И мяукнула.

Хоукмун вцепился в деревянный борт лодки, а Джери–а–Конел аккуратно сложил весла, прежде чем осторожно втащить герцога Кёльнского в лодку.

— Таким, как я, важно доверять интуиции, — заявил Джери–а–Конел, протягивая Хоукмуну флягу с чем–то крепким. — Ты знаешь, где мы, Дориан Хоукмун?

Не в силах вымолвить ни слова из–за воды, которой было еще полно в легких и животе, Хоукмун упал на дно лодки, его сотрясали дрожь и рвота, а Джери–а–Конел, весьма своеобразный спутник Героев, снова принялся грести.

— Я сначала подумал, что это река, потом — озеро, — рассказывал Джери, — потом я решил, что это, должно быть, море. И ты проглотил изрядную его часть. Что скажешь?

Хоукмун выплюнул за борт остатки воды. Как ни странно, ему хотелось засмеяться.

— Море, — подтвердил он. — Как ты здесь оказался, да еще и в лодке?

— По наитию. — Джери как будто только что впервые заметил маленькую черно–белую кошку и страшно удивился. — Ага! Значит, я Джери–а–Конел, да?

— А ты сомневался?

— Кажется, когда я взялся за весло, меня звали по–другому. Потом наполз туман. — Джери пожал плечами. — Неважно. Мне это хорошо знакомо. Вопрос, с чего ты, Хоукмун, решил искупаться в этом море?

— Я упал с моста, — просто объяснил Хоукмун, не желая в данный момент вдаваться в подробности. Он не удосужился спросить Джери–а–Конела, к какой стране они сейчас ближе, Франции или Гранбретани, поскольку до него только что дошло, что он вовсе не должен помнить имени Джери и уж тем более признавать в нем близкого знакомого. — Мы с тобой встречались в Булгарских горах, да? И еще с Катинкой ван Бек?

— Кажется, что–то такое припоминаю. Ты некоторое время был Илианой Гаратормской, потом снова стал Хоукмуном. Как же быстро в последнее время ты меняешь имена! Этак ты совсем собьешь меня с толку, герцог Дориан!

— Говоришь, имена меняются. Ты знал меня и в других обличиях?

— Разумеется. И так часто, что разговор об этом мне уже порядком приелся. — Джери–а–Конел широко улыбнулся.

— Расскажи мне о моих именах.

Джери нахмурился.

— У меня на такие вещи скверная память. Иногда мне кажется, что я могу вспомнить большие эпизоды из жизни в прошлых (или будущих?) воплощениях. А иногда, вот как сейчас, например, разум отказывается сосредотачиваться на чем–нибудь, кроме насущной проблемы.

— Как же это неудобно, — посетовал Хоукмун. Он поглядел вверх, как будто надеясь рассмотреть мост, но там был только туман. Он молил, чтобы Иссельда оставалась сейчас в безопасности, чтобы она продолжала свой путь в Лондру.

— А мне–то как неудобно, герцог Дориан. Знаешь, я в данный момент гадаю, есть ли у меня вообще здесь какое–либо дело. — Джери–а–Конел с силой навалился на весла.

— Как насчет «Слияния Миллиона Сфер»? Твоя обманчивая память хранит что–нибудь, связанное с этой фразой?

Джери–а–Конел насупил брови.

— Что–то такое было. Довольно важный случай, только мне надо подумать. Расскажи подробнее.

— Но мне больше нечего тебе рассказать. Я надеялся…

— Если я что–нибудь вспомню, то сразу тебе сообщу.

Кошка снова мяукнула, и Джери заозирался по сторонам.

— Ага! Какая–то земля. Будем надеяться, что нас встретят там по–дружески.

— Значит, ты понятия не имеешь, где мы?

— Ни малейшего, герцог Дориан. — Днище лодки заскребло по морской гальке. — Будем считать, что где–то на одном из пятнадцати планов бытия.

Глава четвертая

Совет мудрецов

Они прошли пять миль по меловым холмам, но так и не заметили признаков какого–либо жилья. Хоукмун рассказал Джери–а–Конелу всё, что с ним приключилось, всё, что сбило его с толку Он почти ничего не помнил о событиях в Гараторме. Джери помнил больше: он толковал о Повелителях Хаоса, о лимбе и непрекращающейся борьбе между богами. Однако все их разговоры, как это часто бывает, приводили лишь к еще большему недоумению, и в конце концов они решили, что больше не станут строить никаких предположений.

— Только одно я знаю, и знаю наверняка, — заявил Джери–а–Конел, — тебе нет нужды переживать за судьбу Иссельды. Я вынужден признать, что я по природе оптимист — как бы события ни убеждали меня в обратном, — и я знаю, что в этом приключении нам предстоит многое приобрести или же потерять всё. Существо, с которым ты повстречался на мосту, должно быть, обладает огромной силой, если вышвырнуло тебя из твоего собственного мира, и, разумеется, совершенно ясно, что оно желает тебе зла, однако я никак не могу определить, кто это был и когда он появится снова. Сдается мне, что это как–то связано с твоим намерением попасть в Танелорн.

— Ага. — Хоукмун огляделся по сторонам. Они стояли на вершине одного из многочисленных невысоких холмов. Небо прояснялось, туман уже рассеялся, повисла жутковатая тишина, да и пейзаж выглядел странно — кажется, здесь не было ничего, кроме травы: ни птиц, ни иных признаков дикой жизни, которая могла бы процветать в отсутствие людей. — Однако в данный момент наши шансы попасть в Танелорн весьма невелики, Джери–а–Конел.

Джери протянул руку, чтобы погладить черно–белую кошку, которая терпеливо сидела у него на плече, пока они шагали вглубь континента.

— Вынужден согласиться, — сказал он. — И все–таки мне кажется, что наш приход в эту молчаливую местность далеко не случаен. Нам суждено обзавестись не только врагами, но и друзьями.

— Иногда я сомневаюсь, нужны ли нам такие друзья, о каких ты говоришь, — с горечью заметил Хоукмун, вспомнив Орланда Фанка и Рунный посох. — Враги или друзья — мы все равно для них только пешки.

— Ну, — с улыбкой протянул Джери–а–Конел, — может, все–таки не пешки. Ты мог бы оценить себя и повыше, вот лично я считаю, что я по меньшей мере конь!

— Я вообще против того, чтобы меня ставили на доску, — твердо заявил Хоукмун.

— В таком случае в твоих силах убрать себя с доски, — загадочно отозвался Джери, прибавив: — Пусть даже это означает уничтожение самой доски.

Он отказался разъяснять свое замечание, заявив, что сделал его по наитию, а не в результате рассуждений. Однако его фраза нашла отклик в душе Хоукмуна и даже, как ни странно, значительно улучшила его настроение. Чувствуя, как прибывает сил, он двинулся дальше, шагая так размашисто, что Джери с трудом за ним поспевал и скоро начал жаловаться, умоляя Хоукмуна немного притормозить.

— В конце–то концов, мы даже толком не знаем, куда идем, — сказал Джери.

Хоукмун засмеялся.

— Действительно! Но в данный момент, Джери–а–Конел, мне плевать, даже если мы движемся прямиком в Ад!

Невысокие холмы тянулись во все стороны, к наступлению темноты ноги у путников изрядно болели, в животе было совсем пусто, а между тем до сих пор не появилось никаких признаков, что этот мир населен хоть кем–нибудь.

— Наверное, мы должны радоваться, — заметил Хоукмун, — хотя бы погода сносная.

— Пусть и никакая, — подхватил Джери. — Не холодно, не жарко. Может, мы попали в какой–нибудь приятный уголок лимба?

Хоукмун пропустил последние слова товарища мимо ушей. Он вглядывался в сумерки.

— Смотри, Джери. Вон там. Ничего не замечаешь?

Джери взглянул в ту сторону, куда указывал Хоукмун. Сощурился.

— На вершине того холма?

— Ага. Там человек?

— Кажется, да. — Джери, поддавшись порыву, сложил руки рупором и прокричал: — Эй, на холме! Ты нас видишь? Ты здешний, сэр?

Внезапно фигура переместилась гораздо ближе к ним. Вокруг тела этого человека мерцала аура черного огня. Он и одет был во что–то черное и сверкающее, но не металл. Темное лицо скрывал высокий воротник, и всё же Хоукмун узнал его.

— Меч… — проговорил этот человек. — Я, — сказал он. — Элрик.

— Кто ты? — Это спросил Джери. Хоукмун не мог вымолвить ни слова, горло у него сжалось, губы пересохли. — Это твой мир?

Неистовая боль вспыхнула в глазах, ненависть зажглась в них. Незнакомец сделал шаг в сторону Джери — словно намереваясь разорвать маленького человечка пополам, — но затем что–то удержало его. Он отступил. Снова взглянул на Хоукмуна. И оскалился.

— Любовь, — сказал он. — Любовь. — Он произнес слово так, словно оно было новым для него, словно он старался заучить его. Черное пламя вокруг его тела вспыхнуло, заморгало и потускнело, словно свеча, на которую дунул ветер. Он охнул. Указал на Хоукмуна. Вскинул другую руку, словно преграждая Хоукмуну путь. — Не уходи. Мы слишком долго держались вместе. Мы не можем расстаться. Когда–то командовал я. Теперь я тебя умоляю. Что я тебе сделал, кроме как помогал во всех твоих многочисленных воплощениях? А теперь они забрали у меня форму. Ты должен найти меня, Элрик. Именно ради этого ты снова живешь.

— Я не Элрик. Я Хоукмун.

— Ах, да. Теперь я вспомнил. Черный Камень. Камень тоже подойдет. Но Меч — лучше. — Прекрасные черты его лица исказились от боли. Страшные глаза сверкнули, переполненные мукой. Пальцы скрючились, словно когти хищной птицы. Тело содрогнулось. Пламя угасло.

— Кто ты такой? — на этот раз спросил Хоукмун.

— У меня нет имени, если только ты сам не назовешь меня. У меня нет формы, если только ты не найдешь для меня что–нибудь. У меня есть только сила. Ай! И боль! — Черты лица его снова исказились. — Мне нужно… нужно…

Джери нетерпеливым жестом протянул руку к бедру, но Хоукмун остановил его.

— Нет. Не трогай.

— Меч, — с жаром произнес безымянный.

— Нет, — спокойно ответил Хоукмун. Но он не знал, в чем именно отказывает этому существу. Было уже темно, но его еще более темная аура выделялась на фоне обычной черноты ночи.

— Меч! — На сей раз это было требование. — Меч!

Только сейчас Хоукмун понял, что этот черный вообще не вооружен.

— Найди себе оружие, если тебе так нужно, — заявил он. — Наше ты не получишь.

Вдруг из–под земли у ног существа вылетела молния. Черный разинул рот, задохнувшись. Зашипел. Вскрикнул.

— Ты ко мне еще придешь! Я тебе понадоблюсь! Глупый Элрик! Тупица Хоукмун! Болван Эрикёзе! Презренный Корум! Я тебе еще понадоблюсь!

Его крики, кажется, отдавались эхом несколько мгновений уже после того, как фигура исчезла.

— Он знает все твои имена, — заметил Джери–а–Конел. — Ты не догадываешься, что он такое?

Хоукмун покачал головой.

— Даже во сне не встречал.

— Это что–то новое, — сказал Джери. — Кажется, за все свои жизни я не сталкивался с ним ни разу. Память у меня всегда была плохая, даже в лучшие времена, но я бы знал, если бы встречал такое раньше. Какое удивительное, необычайно важное событие!

Хоукмун прервал размышления своего товарища. Он указал вниз, в долину.

— Тебе не кажется, Джери, что это костер? Лагерный костер. Может, мы наконец–то познакомимся с обитателями этого мира?

Они не стали обсуждать, насколько разумно идти прямо к костру, а просто начали спускаться по склону и в итоге оказались на дне долины. Теперь костер полыхал совсем близко.

Когда они подошли, Хоукмун увидел, что вокруг костра собралось несколько человек, но самым странным оказалось то, что все они сидели верхом на конях, а кони стояли мордами к огню, отчего вся группа являла собой идеально ровный, погруженный в молчание круг. Настолько неподвижны были животные, настолько невозмутимы всадники на их спинах, что, если бы не облачка пара от дыхания, Хоукмун решил бы, что перед ним статуи.

— Добрый вечер, — поздоровался он непринужденно, однако ни от кого не получил ответа. — Мы путники, вот, заблудились и будем рады, если вы укажете нам дорогу.

Ближайший к Хоукмуну всадник повернул к нему вытянутую физиономию.

— Для этого ты и здесь, сэр Воитель. Для этого мы и собрались. Добро пожаловать. Мы ждали тебя.

Теперь, когда Хоукмун стоял совсем близко, он понял, что костер перед ним вовсе не обычный. Скорее, это было некое сияние, выходившее из шара размером с его кулак. Шар висел в футе над землей. Хоукмун видел, как внутри шара плавают другие шары. Он снова сосредоточил внимание на всаднике. Он не узнавал того, кто ему ответил: высокий, черный, с полуобнаженным телом, в плаще из меха белой лисицы, наброшенном на плечи. Хоукмун отвесил краткий вежливый поклон.

— У тебя преимущество передо мной, — сказал он.

— Ты меня знаешь, — ответил ему черный человек, — по меньшей мере в одном из твоих параллельных существований. Меня зовут Сепириц, Последний из Десяти.

— А это твой мир?

Сепириц покачал головой.

— Это ничей мир. Этот мир пока еще ждет, когда его заселят. — Он поглядел мимо Хоукмуна на Джери–а–Конела. — Мое почтение, мастер Мунглум из Элвера.

— Меня в данный момент зовут Джери–а–Конел, — поправил его Джери.

— Ясно, — сказал Сепириц. — Лицо другое. Да и тело, если присмотреться, тоже. Но все равно хорошо, что ты привел к нам Вечного Воителя.

Хоукмун покосился на Джери.

— Так ты знал, куда мы идем?

Джери развел руками.

— Только догадывался. Я бы не смог тебе сказать, если бы ты спросил. — Он, не скрывая любопытства, уставился на кружок конников. — О, так вы все здесь!

— Ты всех их знаешь? — спросил Хоукмун.

— Кажется, так. Мой господин Сепириц из Нихрейна в расщелине, не так ли? И Абарис, чародей. — Это относилось к старику в богатом платье, расшитом диковинными символами. Он вежливо улыбнулся, услышав свое имя. — А ты Ламсар–отшельник, — назвал Джери–а–Конел следующего всадника, еще старше Абариса, одетого в промасленную кожу, к которой кое–где прилип песок. Даже борода у него была в песке.

— Приветствую, — буркнул он.

Хоукмун в изумлении узнал еще одного всадника.

— Ты же умер, — сказал он. — Погиб, защищая Рунный посох в Днарке. Из–под загадочного шлема Воина из гагата–и–золота зазвучал смех,

когда этот брат Орланда Фанка вскинул скрытую металлом голову.

— Некоторые смерти более постоянны, чем остальные, герцог Кёльнский.

— А ты Алерион из Храма Порядка, — назвал Джери очередного старца, бледного и безбородого. — Слуга повелителя Аркина. А ты Амерджин–архидруид. Тебя я тоже знаю.

Амерджин, красивый и золотоволосый, в просторном белом одеянии на худощавом теле, серьезно поклонился.

Последним всадником оказалась женщина, ее лицо было полностью скрыто золотой вуалью, а многослойное полупрозрачное платье переливалось всеми оттенками серебра.

— А вот твое имя, госпожа, не идет на ум, — признался Джери, — хотя, мне кажется, я знал тебя в каком–то из миров.

И Хоукмун вдруг услышал собственный голос:

— Ты была убита в Южных Льдах. Дама Чаши. Серебряная королева. Убита…

— Черным Мечом? Граф Урлик, лучше бы мне тебя не знать. — Голос ее звучал печально и мелодично, и внезапно Хоукмун увидел себя в доспехе и мехах посреди равнины из сверкающего льда с громадным страшным мечом в руке. Он зажмурился и застонал.

— Нет…

— Всё в прошлом, — сказала она. — Всё миновало. Я оказала тебе медвежью услугу, господин Воитель. Теперь же могу помочь.

Семь всадников спешились как один и подошли ближе к небольшому шару.

— Что это за сфера? — нервно поинтересовался Джери–а–Конел. — Магическая?

— Она позволяет всем нам оставаться на этом плане бытия, — пояснил Сепириц. — Мы же, как ты знаешь, считаемся в своих мирах мудрецами. И наше собрание было созвано, чтобы мы могли обсудить произошедшее, ибо все мы пережили один и тот же опыт. Наша мудрость досталась нам от существ куда более важных, чем мы сами. Они дар или нам знание, когда мы взывали к ним с подобной просьбой. Однако в последнее время обретать знания становится невозможно. В данный момент все высшие заняты делами, и у них нет времени на нас. Некоторые из нас знают этих высших как Повелителей Порядка, а сами мы служим их вестниками — взамен они просвещают наши разумы. Только мы давно не слышали великих, и мы опасаемся, что на них обрушилась какая–то вражеская сила, превосходящая всех прежних врагов.

— Хаос? — спросил Джери.

— Это было бы вероятно. Однако нам стало известно, что Хаос сам переживает нападение, причем не со стороны Порядка. Кажется, угроза нависла над самим Космическим Равновесием.

— Именно по этой причине Рунный посох был отозван из моего мира, — вставил Хоукмун.

— Именно по этой, — подтвердил Воин из гагата–и–золота.

— Но вам хоть что–то известно о природе этой угрозы? — спросил Джери.

— Ничего, но, кажется, она каким–то образом связана со Слиянием Миллиона Сфер. Впрочем, сэр Воитель знает об этом. — Сепириц хотел продолжить, но Джери вскинул руку, призывая его остановиться.

— Мне знакомо словосочетание, но не более того. Моя скверная память, доставляющая мне столько горя, снова меня подводит…

— А, — произнес Сепириц, нахмурившись. — В таком случае, наверное, нам не стоит об этом говорить…

— Говорите, умоляю, — сказал Хоукмун, — потому что эти слова много значат для меня.

— Порядок и Хаос вовлечены в большую войну — война идет на всех планах Земли, в эту войну невольно, но целиком и полностью втянуто все человечество. Ты как защитник людей сражаешься во всех своих воплощениях, предположительно на стороне Порядка (хотя даже это не решено окончательно). — Сепириц вздохнул. — Однако Порядок и Хаос истощают себя. Некоторые считают, что они теряют силу, чтобы поддержать Космическое Равновесие, ведь если Равновесие исчезнет, то прекратится и существование всего живого. Другие уверены, что Равновесие и боги все равно обречены, что к нам приближается время Слияния Миллиона Сфер. Я не говорил ничего этого Элрику в своем мире, потому что он и без того в сильном смятении. И я не знаю, какую часть знания стоит открыть тебе, Хоукмун. Меня очень тревожит, что в столь монументальных вопросах все время приходится строить догадки. Однако если Элрику предстоит дуть в Рог Судьбы…

— А Коруму освободить Кулла, — прибавил Алерион.

— А Эрикёзе попасть в Танелорн, — произнесла дама Чаши.

— …то результатом все равно станут космические разрушения невообразимого масштаба. Наша мудрость подводит нас. Мы почти боимся действовать, некому дать нам совет. Нет никого, кто сказал бы, какой способ выбрать…

— Никого, кроме Капитана, — вставил чародей Абарис.

— Но откуда нам знать, что он не действует в своих интересах? Откуда взять уверенность, что он совершенно бескорыстен, как утверждает? — В голосе Ламсара–отшельника звучало тревожное недоумение. — Нам ничего о нем не известно. Он совсем недавно появился на Пятнадцатом плане.

— Капитан? — с живостью переспросил Хоукмун. — Это такое существо, которое светится темнотой? — Он описал им того, кого видел на мосту, а потом и в этом мире.

Сепириц покачал головой.

— Некоторые из нас видели мельком это создание, но и для нас он полная загадка. Поэтому мы пребываем в сомнении: разные творения приходят в мультивселенную, а мы ничего о них не знаем. Наша мудрость подводит нас…

— Только Капитан может быть уверен в себе самом, — сказал Амерджин. — Он должен пойти к Капитану. Мы не можем помочь. — Он пристально вглядывался в середину светящегося шара. — Наша маленькая сфера… кажется, свет ее меркнет?

Хоукмун взглянул на сферу и понял, что Амерджин прав.

— Это что–то значит? — спросил он.

— Это значит, что у нас здесь осталось мало времени, — пояснил Сепириц. — Нас призывают обратно в наши миры, в наши эпохи. Больше нам таким способом не встретиться.

— Расскажите мне что–нибудь о Слиянии Миллиона Сфер, — попросил Хоукмун.

— Найди Танелорн, — сказала дама Чаши.

— Берегись Черного Меча, — посоветовал отшельник Ламсар.

— Возвращайся к океану, — велел Воин из гагата–и–золота. — Там сядешь на Темный Корабль.

— А что же Рунный посох? — спросил Хоукмун. — Должен ли я и дальше служить ему?

— Только если это в твоих интересах, — сказал Воин из гагата–и–золота.

Теперь свет шара стал совсем тусклым, все семеро сели верхом на коней и уже превратились в тени.

— А мои дети? — воскликнул Хоукмун. — Где они?

— В Танелорне, — сказала дама Чаши. — Они ждут, чтобы возродиться.

— Объясни! — взмолился Хоукмун. — Госпожа, объясни мне!

Но ее тень растаяла первой, когда померк последний свет шара. Вскоре остался лишь черный великан Сепириц, но и его голос прозвучал едва слышно:

— Завидую твоему величию, Вечный Воитель, но не завидую твоей борьбе.

И Хоукмун прокричал в темноту:

— Этого недостаточно! Этого мало! Я должен узнать больше!

Джери сочувственно сжал ему плечо.

— Идем, герцог Дориан, мы узнаем больше, когда последуем их совету. Идем, вернемся к океану.

Но затем и Джери исчез, и Хоукмун остался один.

— Джери–а–Конел? Джери?

И Хоукмун рванулся сквозь ночь, сквозь тишину, рот его широко раскрылся для крика, который никак не мог вырваться, глаза его жгли слезы, что так и не пролились, а в ушах раздавался стук его собственного сердца, похожий на бой погребального барабана.

Глава пятая

На берегу

Наступил рассвет, море затянуло туманом, который наползал на каменистый берег, и в тумане этом двигались серебристо–серые огоньки, а утесы за спиной у Хоукмуна нагоняли страх. Он так и не поспал. Он чувствовал себя призраком в призрачном мире. Он был брошен всеми, но все же не рыдал.

Его глаза были устремлены в туман, холодная рука сжимала холодную рукоять меча, рот и нос выдували белые облачка пара — он ждал, как утренний охотник поджидает добычу, не издавая ни звука, чтобы не пропустить малейший шорох, который мог бы выдать его дичь. Ему оставалось только послушаться совета, который накануне ночью дали ему семеро мудрецов, и вот он дожидался корабля, который, как они обещали, появится. Он ждал, безразличный к тому, придет корабль или нет, хоть и знал, что тот придет обязательно.

У него над головой засветилось красное пятно. Сначала он решил, что это солнце, но цвет был слишком густой, скорее рубиновый. Какая–то звезда, сияющая с чуждого небосвода, подумал он. Красный свет придал оттенок туману, сделав его розоватым. И в тот же миг Хоукмун уловил на воде ритмичное поскрипыванье и понял, что корабль появился. Он услышал, как упал якорь, услышал голоса, услышал грохот цепи и стук небольшой лодки, которую спускали на воду. Он снова сосредоточил внимание на красной звезде, но та исчезла, остался только свет.

Туман рассеялся. Он увидел очертания высокого корабля. Палуба на носу и на корме была настелена значительно выше, чем в центре, на баке и юте горело по фонарю, которые вздымались и падали вместе с волнами. Судно шло без парусов, мачты и планшир покрывали замысловатые резные узоры в совершенно непривычном стиле.

— Прошу тебя…

Хоукмун поглядел налево, и там стояла фигура, окруженная черной пляшущей аурой, в горящих глазах застыла мольба.

— Ты меня раздражаешь, сэр, — сказал Хоукмун. — У меня нет на тебя времени.

— Меч…

— Найди себе меч, и я буду рад сразиться с тобой, если этого ты добиваешься. — Он говорил уверенным тоном, в котором не было и намека на тот страх, что разрастался у него в душе. На черный силуэт он не смотрел.

— Корабль… — проговорил черный. — Я…

— Что? — Хоукмун обернулся и прочитал в этом косом взгляде, что черный прекрасно понимает его состояние.

— Позволь мне поехать с тобой, — сказало существо. — Я смогу помочь тебе там. Тебе потребуется помощь.

— Только не твоя, — заявил Хоукмун, поглядев на воду и увидев лодку, шедшую за ним.

В лодке стоял закованный в доспехи воин. Его доспехи словно создали для подтверждения определенных правил геометрии, а не с практической целью защитить от вражеского оружия. Большой шлем с клювом скрывал почти всё лицо, но яркие голубые глаза были видны, как и кудрявая золотистая борода.

— Сэр Хоукмун? — Голос у закованного в доспехи был легкий, дружелюбный. — Я Брут, рыцарь из Лашмара. Насколько я понимаю, у нас одно и то же задание.

— Задание? — Хоукмун отметил про себя, что черная фигура исчезла.

— Попасть в Танелорн?

— Да. Я ищу Танелорн.

— В таком случае на борту корабля тебя ждут попутчики.

— А что это за корабль? Откуда он идет?

— Это известно только тем, кто им правит.

— На борту есть человек по прозвищу Капитан?

— Да, наш капитан на борту. — Брут выбрался из лодки и придержал ее на волнах. Сидящие на веслах повернули головы и взглянули на Хоукмуна. Все они были опытные воины, люди, сражавшиеся не в одной битве. Воин Хоукмун всегда узнавал своих, если встречал.

— А кто они?

— Наши товарищи.

— Что сделало нас товарищами?

— Ну как же! — Брут добродушно улыбнулся, и эта улыбка противоречила смыслу его слов. — Все мы прокляты, сэр.

По неизвестной причине Хоукмун, вместо того чтобы забеспокоиться, ощутил облегчение. Он засмеялся, шагнул вперед, позволив Бруту помочь ему забраться в лодку.

— А кроме проклятых кто–нибудь ищет Танелорн?

— Никогда не слышал о других. — Брут тоже ступил в лодку, хлопнув Хоукмуна по плечу. Волны подхватили судно, и воины напрягли спины, сделав разворот, чтобы грести обратно к дожидавшемуся их кораблю, на темной полированной древесине которого до сих пор играли отблески рубинового света. Хоукмун восхитился контурами корабля, его высоким изогнутым носом.

— Этот корабль не принадлежит ни одному известному мне флоту, — заметил Хоукмун.

— Этот корабль не принадлежит вовсе никакому флоту, сэр Хоукмун.

Хоукмун обернулся, но земля уже исчезла. Лишь клубился знакомый туман.

— Как ты оказался на этом берегу? — спросил Брут.

— Разве ты не знаешь? Я думал, знаешь. Я надеялся получить ответы на свои вопросы. Мне велели ждать здесь корабль. А до того я заблудился, меня вышвырнули из моего мира, оторвали от любимых людей — это сделало какое–то существо, которое ненавидит меня, но утверждает, что любит.

— Бог?

— Бог, лишенный обычных для бога качеств, если он действительно бог, — сухо ответил Хоукмун.

— Я слышал, что боги теперь теряют свои самые выдающиеся умения, — сказал Брут из Лашмара. — Силы их на исходе.

— В этом мире?

— Да это же не мир, — сказал Брут почти с изумлением.

Лодка достигла корабля, и Хоукмун увидел, что их уже ждет развернутая веревочная лестница. Брут придержал для него нижнюю перекладину, жестом предложив подниматься первым. Позабыв о своей предусмотрительности, требовавшей как следует обдумать свои действия, прежде чем подниматься на борт, Хоукмун полез наверх.

Сверху раздалась команда. Развернули шлюпбалки, чтобы поднять лодку. Волна подхватила корабль, он качнулся, застонав. Хоукмун медленно лез дальше. Он услышал треск разворачивающегося паруса, скрип якорной лебедки. Он поднял глаза, но его внезапно ослепил луч света от красной звезды в небе, которая вновь пробилась сквозь толщу облаков.

— А эта звезда, — крикнул он. — Что она такое, Брут из Лашмара? Вы идете за ней?

— Нет, — ответил светловолосый воин. Голос его внезапно погрустнел. — Это она идет за нами.

Часть вторая

Путешествие между мирами.

Под парусом на Танелорн…

Глава первая

Воины в ожидании

Пока Брут из Ламшара поднимался на палубу, Хоукмун огляделся вокруг. Ветер усилился, наполняя огромный черный парус. То дул знакомый ветер. Хоукмуну однажды довелось его ощутить, когда они с графом Брассом сражались с Каланом, Тарагормом и их приспешниками в пещерах под Лондрой, когда сама сущность Времени и Пространства была искажена стараниями двух величайших магов–ученых Темной Империи.

Но хотя ветер был знакомый, Хоукмун не рвался ощутить на лице его дуновение, он обрадовался, когда Брут проводил его до конца палубы и распахнул перед ним дверь кормовой каюты. Оттуда дохнуло приветливым теплом.

Там раскачивался на четырех серебряных цепях большой фонарь, заливая пространство рассеянным светом, проходящим сквозь дымно–красное стекло. Посреди каюты высился тяжелый стол, его ножки были накрепко привинчены к доскам пола.

Вокруг стола закрепили несколько больших резных кресел, и некоторые из них были заняты, а еще в каюте находилось много людей, стоявших рядом со столом. Все с любопытством уставились на Хоукмуна, когда он вошел.

— Это Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, — представил Брут. — Я пока вернусь к парням в нашу каюту. Но скоро я приду за тобой, сэр Хоукмун, поскольку мы должны засвидетельствовать свое почтение Капитану.

— А он знает, кто я? Знает, что я на борту?

— Разумеется. Он тщательно подбирает пассажиров, этот Капитан. — Брут засмеялся, и его смех был подхвачен угрюмыми, суровыми людьми, собравшимися в каюте.

Внимание Хоукмуна привлек один из тех, что стояли, — воин с необычными чертами лица, облаченный в доспех такой изящной работы, что тот казался едва ли не воздушным. Его правый глаз закрывала повязка из парчи, на левой руке была перчатка, которая показалась Хоукмуну сделанной из посеребренной стали (хотя он точно знал, что это не так). Заостренное лицо этого воина, его тонкие брови вразлет, пурпурный глаз с нежно–желтым зрачком и похожие на паутину светлые волосы доказывали, что он принадлежит расе, которая находится с расой Хоукмуна лишь в отдаленном родстве. Однако Хоукмун ощутил едва ли не кровную связь с ним, какое–то магнетическое притяжение (и пугающее тоже).

— Я Корум, Принц в Алом Плаще, — представился воин, выступая вперед. — Ты ведь Хоукмун, служишь Рунному посоху?

— Ты знаешь меня?

— Я видел тебя, часто. Перед мысленным взором, сэр, в сновидениях. А разве ты не знаешь меня?

— Нет… — Но Хоукмун все же знал князя Корума. Он тоже видел его в сновидениях. — Впрочем, вынужден признать, что я тебя знаю…

Князь Корум улыбнулся печальной, мрачной улыбкой.

— И давно ты на этом корабле? — спросил его Хоукмун, усаживаясь в одно из кресел и принимая кубок с вином, предложенный ему кем–то из собравшихся.

— Кто его знает? — сказал Корум. — День или век. Это же корабль из снов. Я сел на него, уверенный, что попаду в прошлое. Последнее, что я помню из событий, предшествовавших появлению корабля, — я был убит, преданный тем, кого, как мне казалось, я люблю. Потом я оказался на туманном берегу, уверенный, что душа моя угодила в лимб, и тут меня окликнули с этого корабля.

Поскольку заняться все равно было нечем, я поднялся на борт. Потом остальные начали занимать здесь места. Мне сказали, осталось всего одно, когда его займут, будет полный комплект. Насколько я понимаю, мы сейчас как раз идем за последним пассажиром.

— А куда мы направляемся?

Корум отхлебнул из кубка.

— Я слышал, как звучало слово «Танелорн», но лично мне Капитан ничего об этом не говорил. Может, это название произносят, просто на что–то надеясь. Никто не говорил мне о каком–либо точном маршруте.

— Значит, Брут из Лашмара меня обманул.

— Скорее, обманул себя самого, — отозвался Корум. — Но, может, все–таки мы идем в Танелорн. Кажется, я помню, что бывал там разок.

— И ты обрел там покой?

— Кажется, да, сэр, на короткое время.

— Значит, память подводит тебя?

— Не больше, чем всех остальных, кто путешествует на Темном Корабле, — сказал Корум.

— А не приходилось ли тебе слышать о Слиянии Миллиона Сфер?

— Да, это я помню. Время великих перемен на всех планах бытия, так, кажется? Когда планы пересекаются в некоторых точках своей истории. Когда наше нормальное восприятие Времени и Пространства лишается всякого смысла и становятся возможны радикальные изменения в самой природе реальности. Когда умирают старые боги…

— И рождаются новые?

— Возможно. Если в них есть нужда.

— Нельзя ли поподробнее, сэр?

— Если бы как–то подстегнуть мою память, Дориан Хоукмун, я наверняка смог бы. У меня в голове много всего, только не получается сказать. Знания на месте, но там же и боль, а может быть, боль и знания просто слишком тесно связаны, так что одно находится внутри другого. Сдается мне, что я сошел с ума.

— Я тоже, — утешил Хоукмун. — Но я был когда–то здоров. Теперь ни то ни другое. Странное ощущение.

— Мне случалось испытывать подобное, сэр. — Корум обернулся, обводя своим кубком остальных, собравшихся в каюте. — Тебе стоит познакомиться с товарищами. Это вот Эмшон из Аризо… — Маленький человек со свирепым лицом и пышными усами сердито посмотрел на Хоукмуна с другой стороны стола, что–то буркнув. В руке у него был зажат тонкий цилиндр, который он то и дело подносил к губам. Внутри цилиндра курились какие–то травы, и дым от них вдыхал этот похожий на гнома воин.

— Приветствую, Хоукмун, — сказал он. — Надеюсь, из тебя мореход получится лучше, чем из меня, а то этот проклятый корабль иногда дергается, как несговорчивая девица.

— Эмшон в мрачном расположении духа, — с улыбкой пояснил Корум, — а по временам выражается грубо, но в остальном он хороший спутник. А это Кит Гореносец, он убежден, что приносит несчастья всем, с кем путешествует…

Кит застенчиво отвернулся, пробормотав что–то неслышное. Он выпростал руку из–под медвежьего плаща в знак приветствия, и изо всей его речи Хоукмун разобрал лишь слова: «Это верно, верно». Это был большой, громоздкий солдат, одетый в заплатанную кожу и шерсть, с кожаной шапкой на голове.

— Джон ап-Рисс. — Этот оказался высоким и тонким, с длинными, спадавшими ниже плеч волосами и обвисшими усами, придававшими ему меланхолический вид. Он был одет во что–то выцветшее и черное, если не считать яркой эмблемы, нашитой на рубаху в области сердца. Еще на нем красовалась темная широкополая шляпа, и он весьма насмешливо улыбнулся в знак приветствия.

— Да здравствует герцог Дориан! Мы слышали о твоих подвигах в земле Йель. Ты же сражался с Темной Империей, верно?

— Верно, — подтвердил Хоукмун. — Но теперь война уже позади.

— Неужели меня не было так долго? — нахмурился Джон ап-Рисс.

— Бессмысленно измерять время обычным способом, — предостерегающим тоном произнес Корум. — Просто прими тот факт, что в недавнем прошлом Хоукмуна Темная Империя побеждена, а в твоем она еще в полной силе.

— Меня зовут Найх Перебежчик, — представился один из воинов, стоявших рядом с Джоном ап-Риссом, — бородатый, рыжеволосый, очень тихий и какой–то печальный. В противоположность ап-Риссу, он был с головы до ног увешан позвякивающими талисманами: бусины, цветная кожа, вышивка, обереги из золота, серебра и меди. Перевязь его меча украшали самоцветы и отлитые из меди маленькие соколы, звезды и стрелы. — Меня прозвали так, потому что в одной битве я однажды поменял сторону и в некоторых странах моего мира считаюсь предателем, хотя у меня имелись веские причины поступить так, как я поступил. Но на всякий случай предупреждаю. И я, кстати, не сухопутная крыса, а моряк. Мой корабль был потоплен военным флотом короля Фесфатона. Я уже тонул, когда меня спасло это судно. Я думал, что пригожусь в команде, а в итоге оказался пассажиром.

— Кто же тогда управляет кораблем? — спросил Хоукмун, который не видел пока никого, кроме этих воинов.

Найх Перебежчик усмехнулся в рыжую бороду.

— Прошу прощения, — сказал он. — Но на борту больше нет моряков, кроме того, кто считается Капитаном.

— Корабль идет сам по себе, — спокойно пояснил Корум. — Мы уже строили догадки: Капитан ли направляет судно, или же оно командует Капитаном.

— Корабль волшебный, и я бы предпочел не иметь с ним ничего общего, — проговорил человек, до сих пор молчавший. Это оказался толстяк в стальном нагруднике с выгравированными на нем обнаженными женщинами во всевозможных позах. Под нагрудником у него виднелась красная шелковая рубаха, шею облегал черный платок. В мочках крупных ушей болтались золотые серьги, а кудрявые черные волосы спадали на плечи. Черная борода была аккуратно подстрижена клинышком, усы закручены на пухлые щеки едва ли не до глаз, суровых и карих. — Я барон Готтерин из Нимпласета–на–Хорге, и я знаю, куда идет этот корабль.

— Куда же, сэр?

— В Ад, сэр. Я мертв, как и все мы, хотя некоторым не хватает храбрости это признать. На Земле я грешил много и со вкусом, и я не сомневаюсь в своей судьбе.

— На сей раз вкус подводит тебя, барон Готтерин, — сухо заметил Корум. — Ты принял самую заурядную точку зрения.

Барон Готтерин пожал толстыми плечами и вдруг страшно заинтересовался содержимым своего кубка.

Из тени выступил старик. Он был худой, но сильный, одежда из пятнистой желтоватой кожи подчеркивала его бледность. Голову его закрывал помятый шлем из дерева и железа, деревянные части щетинились медными гвоздями. Глаза, налитые кровью, смотрели угрюмо, уголки рта были горестно опущены. Старик потер шею и сказал:

— Я бы предпочел оказаться в Аду, а не в заточении на этом корабле. Я солдат, как и все вы, и я люблю свое дело. Здесь я невыносимо скучаю. — Он кивнул Хоукмуну. — Чаз Элакуол, и от остальных меня отличает то, что я никогда не служил в армии победителей. Я спасался бегством, как всегда побежденный, когда преследователи сбросили меня в море. В битве удача оставляла меня, зато я никогда не попадал в плен. Впрочем, это спасение было самым странным из всех!

— Тереод Пещерник, — представился некто, еще более бледный, чем Чаз. — Приветствую тебя, Хоукмун. Это мое первое морское путешествие, поэтому всё здесь кажется мне интересным. — Он оказался самым юным в компании и самым неловким в движениях. Он был одет в слегка поблескивавшую кожу какой–то рептилии, на голове у него красовалась шляпа из такого же материала, а в ножнах за спиной висел такой длинный меч, что торчал у него над головой на добрый фут, почти касаясь при этом пола.

Чтобы представить последнего спутника, Коруму пришлось его будить. Тот сидел на дальнем конце стола с пустым кубком, зажатым в обтянутой перчаткой руке, лицо его скрывали длинные светлые волосы. Проснувшись, он рыгнул, усмехнулся, извиняясь, дружелюбно посмотрел на Хоукмуна глуповатыми глазами, налил себе еще вина, опустошил целый кубок, попытался заговорить, у него ничего не получилось, и он снова закрыл глаза. И захрапел.

— Это Рейнджир, — сказал Корум, — по прозвищу Скала, хотя он ни разу не протрезвел настолько, чтобы рассказать нам, откуда такое прозвище! Он был пьян, когда поднялся на борт, и с тех пор старательно поддерживает себя в этом состоянии; впрочем, он довольно дружелюбный и иногда поет для нас.

— Но никто из вас понятия не имеет, для чего мы собрались? — уточнил Хоукмун. — Все мы солдаты, но, кажется, больше у нас нет ничего общего.

— Нас выбрали, чтобы мы сразились с каким–то врагом Капитана, — сообщил Эмшон. — Всё, что я знаю, — это не мой враг, и я бы предпочел, чтобы меня спросили, прежде чем выбирать. Я хотел ворваться в каюту Капитана и захватить управление кораблем, взять курс на какие–нибудь теплые моря вместо этого — ты заметил, что здесь всегда туман? — но эти «герои» отказались. У всех у них кишка тонка. Капитану стоит лишь пернуть погромче, как они бегут врассыпную!

Остальные лишь развеселились при его словах. Вероятно, они уже привыкли к выходкам Эмшона.

— А ты знаешь, зачем ты здесь, князь Корум? — спросил Хоукмун. — Ты разговаривал с Капитаном?

— Да, и довольно долго. Но я ничего не скажу, пока ты сам не познакомишься с ним.

— И когда же это произойдет?

— Уже скоро, как мне кажется. Каждого из нас вызывали сразу же после того, как он оказывался на борту.

— И говорили ни о чем! — пожаловался Чаз Элакуол. — Я всего лишь хочу знать, когда начнется битва. И я молюсь о нашей победе. Хочу перед смертью оказаться на стороне победителей!

Джон ап-Рисс улыбнулся, продемонстрировав зубы.

— Ты, сэр Чаз, никак не добавляешь нам уверенности, то и дело вспоминая о своих поражениях.

Чаз ответил серьезно:

— Мне плевать, выживу я в грядущей битве или нет, но я нутром чую, что для некоторых из нас она завершится весьма успешно.

— Только для некоторых? — фыркнул Эмшон Аризо и нетерпеливо взмахнул рукой. — Может, она окажется успешной только для Капитана.

— Я склонен считать, что нам оказали честь, — негромко произнес Найх Перебежчик. — Среди нас нет ни одного, кто не был бы близок к смерти, когда нас подобрал Темный Корабль. Если нам суждено умереть, то, возможно, за какое–то великое дело.

— Какой ты романтик, сэр, — сказал барон Готтерин. — А я вот реалист. Я не верю ни одному слову Капитана. Я точно знаю, что впереди нас ждет наказание.

— Всё, что ты говоришь, сэр, доказывает лишь одно: твое сознание скучно и примитивно! — Эмшон явно был доволен своим замечанием. Он хмыкнул.

Барон Готтерин отвернулся и оказался лицом к лицу с меланхоличным Китом Гореносцем, который смущенно пробормотал что–то и потупился.

— Эти перебранки меня огорчают, — заявил Тереод Пещерник. — Никто не хочет сыграть со мной в шахматы? — Он указал на большую шахматную доску, закрепленную ремнями на переборке.

— Я сыграю, — сказал Эмшон, — хотя и скучно тебя побеждать.

— Игра для меня новая, — мягко пояснил Тереод. — Но я учусь, Эмшон, ты должен это признать.

Эмшон поднялся из–за стола и помог Тереоду отвязать доску. Они вместе опустили ее на стол и закрепили. Тереод вынул из сундука коробку с фигурами и принялся расставлять на доске. Несколько человек подошли, чтобы наблюдать за игрой.

Хоукмун обернулся к Коруму.

— И все они наши двойники?

— Двойники — в смысле другие воплощения?

— Другие воплощения так называемого Вечного Воителя, — уточнил Хоукмун. — Тебе известна эта теория? Она объясняет, почему мы узнаём друг друга, почему встречаем друг друга в сновидениях.

— Я прекрасно знаком с теорией, — сказал Корум. — Только я сомневаюсь, что большинство этих воинов являются нашими двойниками, как ты сказал. Некоторые, например Джон ап-Рисс, пришли из тех же миров. Нет, я думаю, что в этой компании только у нас с тобой общая — что? — душа?

Хоукмун пристально посмотрел на Корума. А потом содрогнулся.

Глава вторая

Слепой капитан

Хоукмун не знал, сколько прошло времени, когда Брут вернулся в каюту, но Эмшон с Тереодом успели сыграть две партии в шахматы, и теперь была в разгаре третья.

— Капитан готов тебя принять Хоукмун. — Брут выглядел усталым; туман успел наползти в открытую дверь каюты, прежде чем он захлопнул ее.

Хоукмун поднялся с кресла. Меч застрял под столом, но он высвободил его, вернув на положенное место на бедре. Он завернулся в плащ, застегнул его.

— Не покупайся сразу на его увещевания, — брюзгливо проговорил Эмшон, отрывая взгляд от доски. — Что бы он ни задумал, этот Капитан, это он нуждается в нас.

Хоукмун улыбнулся.

— Я обязан удовлетворить свое любопытство, Эмшон Аризо.

Он вышел вслед за Брутом из каюты на холодную палубу. Когда он поднимался на борт, ему показалось, он заметил на носу корабля большой штурвал, а теперь он увидел его на корме. Хоукмун поделился своим наблюдением с Брутом.

Брут кивнул.

— Так их два. Но рулевой один. Если не считать Капитана, кажется, кроме него на борту нет других членов команды. — Брут указал куда–то в густой белый туман, где обнаружился силуэт человека, стоящего опустив обе руки на штурвал. Стоял он на удивление неподвижно, одетый в толстый стеганый колет и штаны в обтяжку. Кажется, он полностью сосредоточился на штурвале, на палубе, и Хоукмун невольно подумал: а живой ли вообще это человек… По движению корабля Хоукмун заключил, что тот несется с неестественной скоростью; поглядев вверх, он увидел, что парус надут, хотя ветер отсутствовал, даже тот ветер из пространства между мирами, с которым ему доводилось сталкиваться раньше. Они с Брутом миновали каюту, в точности похожую на ту, что покинули недавно, и оказались на баке корабля. Под палубой обнаружилась дверь, отличавшаяся от темной древесины, из которой строился весь корабль. Дверь была металлическая, но металл казался дышащим, органическим и напомнил Хоукмуну красновато–коричневый мех лисицы.

— Это каюта Капитана, — сказал Брут. — Здесь я оставлю тебя, Хоукмун. Надеюсь, ты получишь ответы хотя бы на некоторые вопросы.

Брут вернулся в свою каюту, оставив Хоукмуна созерцать удивительную дверь. Потом Хоукмун протянул руку и коснулся металла. Тот оказался теплым. И это поразило герцога до глубины души.

— Входи, Хоукмун, — произнес голос из–за двери. Тембр его был звучным, но доносился голос откуда–то издалека.

Хоукмун поискал ручку, но не нашел. Он решил надавить на дверь, но она оказалась открытой. Яркий рубиновый свет ударил по глазам, успевшим привыкнуть к полумраку кормовой каюты. Хоукмун заморгал, но шагнул навстречу этому свету, а дверь затворилась у него за спиной. Воздух казался теплым, напоенным сладким ароматом; медные, золотые и серебряные детали сверкали, стекло блестело. Хоукмун увидел богатые драпировки, толстый многоцветный ковер, красные лампы, висящие на переборках, резьбу; здесь преобладали пурпурные, темно–красные, темно–зеленые и желтые цвета; бросался в глаза полированный письменный стол со сверкающими золотом боками, на столе лежали навигационные инструменты, карты, какая–то книга.

На полу стояли сундуки и койка, скрытая занавеской. Рядом с письменным столом находился высокий мужчина, который, судя по росту и чертам лица, вполне мог оказаться каким–нибудь родственником Корума. У него была такая же вытянутая голова, тонкие золотистые волосы с красноватым отливом, раскосые миндалевидные глаза. Его просторное одеяние обладало желтоватым оттенком буйволовой кожи, серебристые сандалии на ногах завязывались на щиколотках серебряными шнурками. Голову обрамлял обод из синего гагата. Впрочем, внимание Хоукмуна привлекли глаза Капитана. Молочно–белые, усеянные голубыми крапинками и незрячие. Капитан улыбнулся.

— Приветствую тебя, Хоукмун. Тебя уже угостили нашим вином?

— Да, вино я пил. — Хоукмун наблюдал, как Капитан стремительно подходит к сундуку, на котором стояли серебряный кувшин и серебряные кубки.

— Не хочешь ли еще?

— Благодарю, сэр.

Капитан налил вина, и Хоукмун взял кубок. Он пригубил вино, и его переполнило ощущение довольства и покоя.

— Такого я еще не пробовал, — заметил он.

— Оно восстановит твои силы, — пообещал Капитан, поднимая свой кубок. — И при этом совершенно без всяких последствий наутро.

— На борту поговаривают, что твой корабль идет в Танелорн, сэр.

— Многие из тех, кто путешествует с нами, очень хотят попасть в Танелорн, — сказал Капитан, повернув к Хоукмуну голову. На мгновенье Хоукмуну показалось, что Капитан смотрит, причем не в лицо ему, а прямо в душу. Он прошел через каюту к одному из иллюминаторов и взглянул на белый, клубящийся туман. Непрерывное покачивание вверх и вниз несущегося вперед корабля, кажется, сделалось особенно заметным.

— Ты отвечаешь уклончиво, — сказал Хоукмун. — Я надеялся, ты будешь со мной более откровенен.

— Я откровенен настолько, насколько это возможно, герцог Дориан, заверяю тебя.

— Заверения… — начал Хоукмун, но не стал заканчивать предложение.

— Я понимаю, — сказал Капитан. — От них мало прока сознанию, терзающемуся, как, должно быть, терзается твое. Но я уверен, что мой корабль поможет тебе приблизиться к Танелорну и твоим детям.

— Тебе известно, что я ищу своих детей?

— Да. Я знаю, что ты пострадал от разрыва связей в результате Слияния Миллиона Сфер.

— Ты можешь рассказать об этом подробнее, сэр?

— Ты ведь уже знаешь, что есть множество миров, существующих бок о бок с твоим собственным, однако отделенных от него преградами, которые не позволяют видеть и слышать их? Ты знаешь, что истории этих миров зачастую очень похожи и что существа, которых иногда именуют Повелителями Порядка и Повелителями Хаоса, постоянно воюют друг с другом за владение этими мирами и некоторым мужчинам и женщинам выпадает судьба принимать участие в их войнах?

— Ты говоришь о Вечном Воителе?

— О нем и о тех, кто разделяет его участь.

— Джери–а–Конел?

— Это одно из имен. Другое имя Иссельда. У нее тоже имеется множество двойников.

— А что с Космическим Равновесием?

— О Космическом Равновесии и Рунном посохе известно мало.

— Значит, ты не служишь ни тому ни другому?

— Очень в этом сомневаюсь.

— Что ж, хотя бы это радует, — сказал Хоукмун, ставя на сундук опустевший кубок. — А то мне уже начинают надоедать разговоры о великом предназначении.

— Я стану говорить лишь о практических вопросах, связанных с выживанием, — заверил его Капитан. — Мой корабль всегда путешествует между мирами, вероятно, защищая многочисленные границы в самых слабых их местах. Кажется, мы с моим рулевым никогда не знали иной жизни. Я завидую тебе, сэр Воитель, завидую многообразию твоих ощущений.

— А я был бы не против поменяться с тобой судьбами, Капитан.

Слепой негромко рассмеялся.

— Сомневаюсь, что это возможно.

— Значит, мое пребывание на твоем корабле как–то связано со Слиянием Миллиона Сфер?

— Напрямую. Как ты понимаешь, подобное событие случается довольно редко. И на этот раз Повелители Порядка и Хаоса, а также их последователи, сражаются особенно яростно, чтобы выяснить, кто из них станет править мирами после того, как Слияние пройдет. Они задействуют все воплощения тебя, потому что ты для них важная фигура, можешь в этом не сомневаться. Как и Корум, ты создал для них особую проблему.

— Значит, мы с Корумом по сути одно?

— Разные воплощения одного и того же Героя, вызванные из разных миров и эпох. Опасное дело, между прочим, обычно даже два воплощения Вечного Воителя, оказавшиеся в одном мире в одно время, вселяют опасения, а у нас тут целых четыре. Ты еще не познакомился с Эрикёзе?

— Нет.

— Он в каюте на носу. С ним там восемь воинов. Они ждут только Элрика. Мы как раз плывем, чтобы его найти. Его предстоит вытащить из того, что для тебя прошлое, точно так же, как Корум был вызван из твоего будущего, если бы, конечно, вы жили в одном мире. В движение пришли такие силы, которые заставляют нас рисковать всем! Молюсь только, чтобы эта игра стоила свеч.

— И что же это за силы, пришедшие в движение?

— Я сообщу тебе то, что уже знают двое других, что я расскажу потом Элрику. Я не могу сообщить больше, поэтому, когда я договорю, не задавай мне вопросов. Согласен на такие условия?

— У меня нет выбора, — просто ответил Хоукмун.

— Когда придет время, — пообещал Капитан, — я сообщу тебе и все остальное.

— Продолжай, сэр, — вежливо попросил Хоукмун.

— Цель нашего путешествия — остров, особый остров. Принадлежа этим водам, он одновременно пребывает в том, что вы называете лимбом, но одновременно существует во всех мирах, где сражается человечество. Этот остров — точнее, город, который стоит на острове, — атаковали бессчетное число раз и Порядок, и Хаос в надежде им править, но никто так и не преуспел. Когда–то давно остров получил благословение народа, известного как Серые Лорды, однако потом они исчезли, никто не знает куда. И на их место пришли враги невероятной силы, существа, способные уничтожить все миры раз и навсегда. Именно момент Слияния позволил им войти в нашу мультивселенную. А уж войдя, утвердившись на наших границах, они не покинут их, пока благополучно не истребят всё живое.

— Должно быть, они действительно могущественные. Значит, этот корабль вызвали, чтобы собрать отряд воинов, которые способны сразиться с этим врагом?

— Корабль идет, чтобы сразиться с врагом, да.

— Но нам, несомненно, суждено погибнуть?

— Нет. У тебя самого не хватит сил, чтобы побороть такого врага в каком–то одном твоем воплощении. Именно по этой причине позвали и других. Позже я расскажу тебе больше. — Капитан помолчал, как будто прислушиваясь к тому, что говорят ему волны, окружавшие корабль. — Ага! Кажется, мы вот–вот обнаружим нашего последнего пассажира. Ступай пока, Хоукмун. Прошу простить мне подобную неучтивость, но ты должен оставить меня.

— Когда же я узнаю больше, сэр?

— Скоро. — Капитан указал на дверь, которая уже успела открыться. — Скоро.

С гудящей от всего услышанного от Капитана головой Хоукмун вышел обратно в туман.

Где–то вдалеке он услышал рокот прибоя, понимая, что корабль приближается к суше. В какой–то миг он решил, что останется на палубе и посмотрит на эту сушу, но затем что–то заставило его передумать, и он торопливо вернулся к кормовой каюте, бросив лишь последний взгляд на застывшую, загадочную фигуру рулевого, который так и стоял у штурвала на носу.

Глава третья

Остров теней

— Ну как, сэр Хоукмун, Капитан просветил тебя? — Эмшон вертел в пальцах шахматную королеву, когда Хоукмун вошел в каюту. — Немного, — сказал Хоукмун, — хотя озадачил еще больше. Почему так важно количество? Десять человек на каюту?

— Разве это не тот максимум, который можно разместить в каюте со всеми удобствами? — удивился Тереод, который, похоже, выигрывал партию.

— Внизу наверняка еще полно места, — заметил Корум. — Причина явно не в этом.

— А как насчет спальных мест? — уточнил Хоукмун. — Вы пробыли на борту дольше меня. Где вы спите?

— А мы не спим, — сообщил барон Готтерин. Толстяк ткнул большим пальцем в сторону храпящего Рейнджира. — Кроме него. Он–то спит всю дорогу. — Барон провел пальцами по засаленной бороде. — Да кто спит в Аду?

— Ты завел эту песню, как только ступил на борт, — произнес Джон ап-Рисс. — Вежливый человек уже умолк бы или же нашел какую–нибудь другую тему.

Готтерин фыркнул и повернулся спиной к своему критику.

Высокий длинноволосый юноша из Йеля вздохнул и снова взялся за бокал.

— Я так понимаю, скоро мы примем на борт последнего из компании, — сообщил Хоукмун. Он взглянул на Корума. — Его зовут Элрик. Тебе знакомо это имя?

— Да. А разве тебе оно не знакомо?

— Знакомо.

— Однажды мы с Элриком и Эрикёзе сражались все вместе в момент большого кризиса. Нас спас тогда Рунный посох, это была битва за Башню Вуалодьона Ганьясдиака.

— Что тебе известно о Рунном посохе? Он как–нибудь связан с Космическим Балансиром, о котором я в последнее время так часто слышу?

— Вероятно, — отозвался Корум, — но только не жди от меня объяснения всем этим загадкам, друг Хоукмун. Я сам в таком же недоумении, как и ты.

— Но оба они за сохранение Равновесия?

— Верно.

— А я слышал, что именно Равновесие помогает богам удерживать власть. Так что же, мы сражаемся, чтобы они не утратили власть?

Корум улыбнулся каким–то своим воспоминаниям.

— А мы сражаемся? — спросил он.

— А разве нет?

— Обычно вроде да, — согласился Корум.

— Ты начинаешь действовать на нервы не хуже Капитана, — засмеялся Хоукмун. — Что ты имеешь в виду?

Корум покачал головой.

— Я и сам не уверен до конца.

Хоукмун понял, что чувствует себя гораздо лучше, чем прежде. Он сообщил об этом вслух.

— Так ты же пил вино Капитана, — пояснил Корум. — Полагаю, оно и поддерживает нас. Тут есть еще. Я‑то наливал тебе обычное вино, но если захочешь…

— Не сейчас. Однако оно проясняет мозги, еще как проясняет.

— Правда? — спросил из тени Кит Гореносец. — Боюсь, мои оно затуманивает. Я совсем сбит с толку.

— Да все мы сбиты с толку, — снисходительно бросил Чаз Элакуол. — И кто не был бы? — Он до половины вынул меч из ножен, потом сунул обратно. — У меня голова ясная, только когда я сражаюсь.

— Подозреваю, что скоро нам предстоит битва, — обрадовал его Хоукмун.

Это вызвало интерес у всех, и Хоукмун повторил те скупые слова, какие сказал ему Капитан. Воины снова принялись строить разные догадки, и даже барон Готтерин повеселел, перестав талдычить об Аде и наказании.

Хоукмун старался избегать общества Корума, не потому, что тот ему не понравился (наоборот, он нашел его более чем приятным), просто в него вселяла тревогу сама идея, что он находится в одной каюте с собственным иным воплощением. Кажется, Корум разделял его чувства.

Вот так и тянулись минуты.

Спустя какое–то время дверь каюты распахнулась, за ней стояли два человека. Один выглядел угрюмым, крепко сбитым и широкоплечим, его лицо, покрытое многочисленными шрамами и озабоченное, казалось ошеломительно красивым. Возраст незнакомца с ходу не определялся, хотя ему, вероятно, шло к сорока, и в его темных волосах кое–где проглядывали серебряные нити. В глубоко посаженных глазах светился недюжинный ум и какое–то затаенное личное горе. Он был одет в толстую кожу, укрепленную на плечах, локтях и запястьях стальными пластинами, погнутыми и поцарапанными. Этот богатырь узнал Хоукмуна и кивнул Коруму так, словно они уже встречались.

Его стройный спутник внешне имел много общего с Корумом и Капитаном. Его красные, словно угли, глаза полыхали каким–то сверхъестественным огнем, а в белом, как кость, лице не осталось ни кровинки, словно в лице покойника. Длинные волосы тоже были белыми. Тело скрывал тяжелый кожаный плащ с капюшоном. Под плащом вырисовывались контуры огромного палаша, и Хоукмун сам удивился, ощутив дрожь страха, пока созерцал это оружие.

Корум узнал альбиноса.

— Элрик из Мелнибонэ! Мои теории находят всё больше подтверждений! — Он с восторгом обернулся к Хоукмуну, но Хоукмун медлил, сомневаясь, хочет ли он здороваться с белокожим мечником. — Видишь, Хоукмун, это те, о ком я тебе рассказывал.

Альбинос был изумлен и ошеломлен.

— Ты меня знаешь, сэр?

Корум улыбался.

— Ты еще вспомнишь меня, Элрик. Ты должен! А как же Башня Вуалодьона Ганьясдиака? Там был и Эрикёзе, хотя и другой Эрикёзе.

— Я не знаю ни башни, ни человека с таким именем, и я впервые в жизни увидел сейчас Эрикёзе. — Элрик взглянул на своего спутника, словно прося о помощи. — Ты знаешь меня, знаешь мое имя, но я не знаю тебя! Всё это приводит меня в замешательство, сэр.

Впервые заговорил его спутник, голос у него оказался глубоким, звучным и полным меланхолии.

— Я тоже никогда не встречался с князем Корумом до того, как попал на борт этого корабля, — заявил Эрикёзе, — и всё же он настаивает, что однажды мы вместе сражались. Я склонен верить ему. Время на разных планах бытия не всегда течет равномерно. Князь Корум вполне может существовать в том, что мы называем будущим.

Хоукмун поймал себя на мысли, что его разум отказывается воспринимать дальнейшее. Ему так не хватало относительной простоты собственного мира.

— Я‑то надеялся хоть немного отдохнуть здесь от подобных парадоксов, — сказал он. Он потер глаза и лоб, на мгновение коснулся шрама в том месте, где некогда был Черный Камень. — Однако у меня такое впечатление, что в истории любого из планов не отражен текущий момент. Всё вокруг сливается воедино, и даже наши личности, кажется, могут в любой момент измениться.

Корум гнул свое, обращаясь к Элрику:

— Мы были Трое! Неужели ты этого не помнишь, Элрик? Трое–в–Одном?

Очевидно Элрик понятия не имел, о чем толкует Корум.

— Ну, — Корум пожал плечами, — теперь мы уже Четверо. Капитан что–нибудь говорил об острове, который мы, предположительно, должны завоевать?

— Говорил. — Последний из прибывших переводил взгляд с лица на лицо. — Вам известно, что это за враги?

Тут Хоукмун посочувствовал альбиносу.

— Нам известно не больше и не меньше того, что знаешь ты, Элрик. Я ищу место под названием Танелорн и двоих детей. Возможно, я заодно ищу Рунный посох. Однако в последнем я не вполне уверен.

Корум, которому все еще хотелось оживить воспоминания Элрика, сказал:

— Однажды мы его уже нашли. Мы втроем. В Башне Вуалодьона Ганьясдиака. Это здорово нам помогло.

Хоукмун подумал, уж не безумен ли Корум.

— И мне бы тоже помогло, — сказал он вслух. — Когда–то я служил Рунному посоху. Я очень ему посодействовал. — Он внимательно посмотрел на Элрика, поскольку его белое лицо с каждой минутой казалось ему все более знакомым. Он понял, что не боится Элрика. Все дело в мече альбиноса — это его испугался Хоукмун.

— У нас много общего, говорю тебе, Элрик. — Эрикёзе явно старался разрядить обстановку. — Вероятно, у нас и хозяева были одни и те же?

Элрик презрительно пожал плечами.

— Я никому не служу, кроме себя!

Хоукмун понял, что невольно улыбается его словам. Остальные двое тоже улыбались.

И тут Эрикёзе пробормотал:

— Подобного рода события человек склонен в основном забывать, как обычно забываешь сон.

И Хоукмун отозвался с огромной уверенностью:

— Это и есть сон. В последнее время мне часто снится что–то подобное.

А Корум, теперь стремясь примирить их друг с другом, произнес:

— Если вам угодно, всё это происходит во сне. Всё наше существование.

Элрик небрежно отмахнулся, что показалось Хоукмуну несколько невежливым.

— Сон или явь, приобретенный опыт никуда не девается, разве нет?

Эрикёзе томно улыбнулся.

— Совершенно верно.

— В моем мире, — резко произнес Хоукмун, — принято четко различать сон и реальность. Иначе подобная неопределенность приводит к особенной форме умственной летаргии, не так ли?

— Разве мы можем позволить себе думать? — спросил Эрикёзе едва ли не гневно. — Разве можем позволить себе подробно анализировать? Вот ты можешь, сэр Хоукмун?

И Хоукмун неожиданно понял, в чем состоит судьба Эрикёзе. Он понял, что это и его судьба тоже. И он умолк, пристыженный.

— Я помню, — сказал Эрикёзе, на этот раз смягчившись. — Я был, или есть, или буду Дорианом Хоукмуном. Я помню.

— И в этом твоя гротескная и ужасающая судьба, — подтвердил Корум. — Все мы по сути одна личность, но только ты, Эрикёзе, помнишь нас всех.

— Хотел бы я, чтобы память моя была не столь цепкой, — произнес богатырь. — Ведь я так долго искал Танелорн и мою Эрмижад. И вот теперь близится Слияние Миллиона Сфер, когда все миры пересекаются, между ними возникают проходы. Если мне удастся найти верную дорогу, то я смогу снова увидеть Эрмижад. Я увижу всех, кто мне особенно дорог. И тогда Вечный Воитель отдохнет. Все мы сможем отдохнуть, поскольку наши судьбы так тесно сплетены. Мое время снова на подходе. Я знаю теперь, что это уже второе Слияние, какое мне предстоит увидеть. Первое вышвырнуло меня из мира и отправило воевать. Если я не сумею извлечь пользу из второго, я никогда не буду знать покоя. Это моя единственная возможность. Молю, чтобы мы дошли до Танелорна.

— И я молюсь вместе с тобой, — сказал Хоукмун.

— И это правильно, — отозвался Эрикёзе. — Это правильно, сэр.

Когда двое других ушли, Хоукмун согласился сыграть с Корумом партию в шахматы (хотя он по–прежнему неохотно проводил время в его обществе), однако игра получилась странная: каждый точно предугадывал ходы другого. Корум принимал происходящее с легким сердцем. Засмеявшись, он откинулся на спинку кресла.

— Кажется, нет смысла продолжать?

Хоукмун с облегчением согласился и с не меньшим облегчением увидел, как открылась дверь и вошел Брут из Лашмара, держа в затянутой в перчатку руке кувшин с подогретым вином.

— Я принес угощенье от Капитана, — сообщил он, ставя кувшин в углубление посреди стола. — Вы хорошо поспали?

— Поспали? — Хоукмун изумился. — А ты что, спал? Где ты спал?

Брут нахмурился.

— Значит, вам не сказали, что внизу есть койки. Неужели вы всё это время бодрствовали?

Корум торопливо произнес:

— Не будем углубляться в эту тему.

— Выпейте вина, — спокойно посоветовал Брут. — Оно вас взбодрит.

— Взбодрит? — Хоукмун ощущал, как внутри него вскипают ярость и горечь. — Или же заставит видеть один и тот же сон?

Корум налил вина им обоим и почти силой впихнул кубок в руку Хоукмуну. Он выглядел встревоженным.

Хоукмун оттолкнул бокал, однако Корум опустил свою серебряную перчатку на его ладонь.

— Не надо, Хоукмун. Выпей. Если благодаря этому вину сон кажется всем нам вполне сносным, тем лучше.

Хоукмун колебался, хотя и всего мгновение, недовольный течением собственных мыслей, а потом выпил. Вино было отличное. Оно подействовало точно так же, как и в тот раз, когда он пил в каюте Капитана. Его настроение улучшилось.

— Ты прав, — сказал он Коруму.

— Капитан хочет, чтобы Четверо присоединились к нему, — веско сказал Брут.

— У него есть для нас новая информация? — спросил Хоукмун, понимая, что остальные внимательно прислушиваются. Один за другим они подходили к кувшину с вином и наливали себе. Выпивали быстро, как и он сам.

Хоукмун с Корумом поднялись из–за стола и вышли из каюты вслед за Брутом. Шагая по палубе сквозь туман, Хоукмун пытался заглянуть за борт, но видел только всё тот же туман. Затем он заметил у леера человека, тот стоял, глубоко погруженный в свои мысли. Хоукмун узнал Элрика и окликнул его куда более дружеским тоном, чем прежде:

— Капитан попросил, чтобы мы вчетвером навестили его.

Хоукмун увидел, как Эрикёзе выходит из своей каюты, кивая им. Элрик отошел от леера и зашагал по направлению к носу корабля, к красно–коричневой двери. Он постучал, они вошли в теплую и роскошно обставленную каюту.

Когда Капитан развернулся к ним слепым лицом, он указал на сундук, где стояли серебряный кувшин и серебряные бокалы, и сказал:

— Прошу вас, не стесняйтесь, друзья мои.

Хоукмун понял, что сейчас ему действительно хочется выпить, как и его товарищам.

— Мы приближаемся к цели, — сообщил Капитан. — Уже скоро мы высадимся на берег. Не думаю, что враги ожидают нашего появления, однако битва с этими двумя предстоит нелегкая.

У Хоукмуна до того сложилось впечатление, что им предстоит сражаться с целой армией.

— Двумя? Их всего двое?

— Всего двое.

Хоукмун поглядел на остальных, но его спутники избегали его взгляда. Все они смотрели на Капитана.

— Брат и сестра, — пояснил слепой. — Чародеи из вселенной, которая во всем отличается от нашей. Из–за недавних разрушений в материи наших миров — о них кое–что известно Хоукмуну и тебе, Корум, — на свободе оказались кое–какие порождения, которые иначе не обрели бы ту силу, какую теперь обрели. А завладев силой, они жаждут еще — всю силу, что только имеется в нашей вселенной. Эти создания совершенно аморальны, в отличие от Повелителей Порядка и Хаоса. Они сражаются не ради влияния на Земле, как сражаются наши боги. Они всего лишь хотят использовать жизненную энергию нашей вселенной в личных интересах. Подозреваю, они задумали что–то в своей собственной вселенной и смогут достичь этого, только добившись своих целей здесь. В данный момент, несмотря на самые благоприятные для них условия, они еще не вошли в полную силу, однако уже скоро войдут. Агак и Гагак, как они зовутся на человеческом языке, неподвластны никому из наших богов, и потому был собран могучий отряд — вы.

Хоукмун хотел спросить, как это они могут быть сильнее богов, однако сдержал свой порыв.

— Вечный Воитель, — продолжал Капитан, — в четырех своих воплощениях (четыре — это тот максимум, который мы рискнули призвать, чтобы не спровоцировать дальнейшие разрушения на планах Земли): Эрикёзе, Элрик, Корум и Хоукмун. Каждый из вас будет командовать четырьмя воинами, чьи судьбы связаны с вашими и каждый из которых сам по себе выдающийся боец, хотя они и не разделяют ваши судьбы целиком и полностью. Каждый из вас сам сможет выбрать, с кем он хочет сражаться рядом. Думаю, решение вы примете довольно легко. Уже скоро мы причалим к берегу.

Хоукмун не мог понять, испытывает ли он к Капитану неприязнь. Ему показалось, он бросает слепцу вызов, когда он задал свой вопрос:

— Командовать нами будешь ты?

Капитан, кажется, был искренне огорчен.

— Я не могу. Я могу только высадить вас на берег, а потом дожидаться тех, кто уцелеет, если кто–то уцелеет.

Элрик нахмурился, озвучив подозрения Хоукмуна:

— Это не моя битва, как мне кажется.

На что Капитан отвечал убежденно и авторитетно:

— Она твоя и моя тоже. Я высадился бы на берег, если бы мне позволили, только мне не позволили.

— Почему так? — спросил Корум.

— Однажды вы узнаете. — Как будто облако опустилось на слепое лицо Капитана. — Мне не хватит духу вам рассказать. Впрочем, к вам я питаю только самые теплые чувства. Уверяю вас.

Хоукмун поймал себя на том, что снова цинически размышляет о цене заверений.

— Ладно, — подытожил Эрикёзе, — поскольку моя судьба — сражаться и я, как и Хоукмун, продолжаю искать Танелорн, так как, кажется, у меня есть шанс исполнить мечту, если я одержу победу, я согласен выступить против этих двоих, Агака и Гагак.

Хоукмун пожал плечами и кивнул.

— Я иду с Эрикёзе, по тем же причинам.

Корум вздохнул.

— И я.

Элрик поглядел на остальных.

— Еще недавно я считал, что у меня не осталось товарищей. А теперь их много. Лишь по одной этой причине я готов сражаться с ними рядом.

Эрикёзе обрадовали его слова.

— Наверное, это наилучшая из причин.

Капитан снова заговорил, устремив невидящий взгляд куда–то за их спины:

— За эту службу не будет награды, лишь мое слово, что если вы победите, то спасете мир от огромного несчастья. И для тебя, Элрик, эта награда значит еще меньше, чем для остальных.

Элрик, кажется, был не согласен, но Хоукмун не смог расшифровать выражение лица альбиноса, когда тот ответил:

— Возможно, это не так.

— Как скажешь. — Тон Капитана изменился. Он как будто немного успокоился. — Еще вина, друзья мои?

Они выпили предложенного вина, дожидаясь, пока он продолжит. Теперь Капитан поднял лицо вверх. Он адресовал свои слова небесам, и голос его звучал отстраненно:

— На этом острове остались развалины — возможно, когда–то это был город под названием Танелорн, — а в центре развалин есть одно строение. Дом, в котором обитает Атак со своей сестрой. Вот его–то вам и предстоит штурмовать. Надеюсь, вы сразу узнаете нужное здание.

— И нам предстоит уничтожить эту парочку? — Эрикёзе говорил так, словно всё это были сущие пустяки.

— Если сможете. У них имеются слуги, которые им помогают. Их тоже необходимо убить. А после дом надлежит сжечь. Это важно. — Капитан помолчал. — Сжечь. Его нельзя уничтожить иным способом.

Хоукмун заметил, что Элрик улыбается.

— Существует не так много способов уничтожать строения, господин Капитан.

Хоукмуну показалось, что это ненужное замечание, и он решил, что Капитан проявил изрядную учтивость, слегка поклонившись и ответив:

— Да, это верно. И тем не менее стоит запомнить мои слова.

— А тебе известно, как они выглядят, эти Агак и Гагак? — спросил Корум.

Капитан покачал головой.

— Нет. Вполне вероятно, что они похожи на существ, населяющих наши миры. Вполне вероятно, что непохожи. Их видели не многие. Эти двое вообще сумели материализоваться лишь недавно.

— И какой же наилучший способ их одолеть? — Хоукмун уже едва не подтрунивал над Капитаном.

— Храбрость и находчивость, — заявил Капитан.

— Не слишком ты откровенен, — заметил Элрик, вторя интонациям Хоукмуна.

— Я откровенен настолько, насколько могу. А теперь, друзья, отдыхайте и готовьте оружие.

Они вышли в призрачный туман. Он цеплялся за корабль, словно отчаявшийся зверь. Он клубился. Он угрожал им.

Настроение Эрикёзе переменилось.

— У нас почти нет свободы воли, — сообщил он горестно, — и нет смысла обманывать себя. Погибнем ли мы или же выживем в этом столкновении, это не особенно скажется на общем ходе событий.

— Мне кажется, друг, ты просто взгрустнул, — насмешливо отозвался Хоукмун. Он хотел продолжить, но его перебил Корум:

— Реалистичный подход.

Они дошли до каюты, где поселили Эрикёзе и Элрика. Корум с Хоукмуном оставили их и направились дальше по палубе, сквозь белый, липкий туман, к своей каюте, чтобы выбрать себе четверых помощников.

— Мы Четверо–в–Одном, — сказал Корум. — В нас громадная сила. Я знаю, что в нас громадная сила.

Однако Хоукмун устал от разговоров, которые казались слишком уж мистическими его обычно вполне практичному разуму.

Он поднял меч, который начищал.

— Вот самая надежная сила, — заявил он. — Острая сталь.

Многие воины вслух выразили согласие.

— Мы еще посмотрим, — сказал Корум.

Однако, начищая свой клинок, Хоукмун никак не мог отделаться от воспоминания о другом мече, контуры которого он заметил под плащом Элрика. Он понимал, что узнал бы этот меч, если бы увидел. Однако он понятия не имел, почему это оружие нагоняет на него такой страх, и это непонимание тоже сильно тревожило его. Он поймал себя на том, что постоянно думает об Иссельде, Ярмиле и Манфреде, о графе Брассе и героях Камарга. В это путешествие он пустился в том числе и в надежде отыскать старых друзей и любимых. И вот теперь перед ним маячит угроза не увидеть их никогда. И все же стоит сразиться на стороне Капитана, если существует возможность попасть в Танелорн и, следовательно, отыскать пропавших детей. Но где же Иссельда? Может, ее он тоже найдет в Танелорне?

Вскоре все были готовы. Хоукмун взял в свой отряд Джона ап-Рисса, Эмшона из Аризо, Кита Гореносца и Перебежчика Найха, тогда как барон Готтерин, Тереод Пещерник, Чаз Элакуол и Рейнджир Скала, наконец–то очнувшийся от пьяного сна и ковыляющий теперь позади остальных, составили отряд Корума. Хоукмун решил про себя, что ему достались лучшие.

Они вышли в туман и остановились на палубе. Якорь уже громыхал, корабль причаливал. Они видели скалистый берег — остров, который явно выглядел негостеприимным. Возможно ли, что здесь и находится Танелорн, легендарный город покоя?

Джон ап-Рисс с подозрением принюхался, смахнул с усов капли тумана, опустив руку на рукоять меча.

— Никогда еще не видел столь неприветливого места, — заметил он.

Капитан вышел из каюты. Его рулевой стоял рядом с ним. Оба держали охапки факелов.

Хоукмун в смятении понял, что лицо рулевого в точности повторяет лицо Капитана, только глаза зрячие. Взгляд их был пронзительным и всезнающим. Хоукмун с трудом заставил себя посмотреть ему в лицо, когда брал у него факел и заталкивал за пояс.

— Только огонь навсегда уничтожит нашего врага. — Теперь Капитан протянул Хоукмуну огниво, чтобы зажечь факел, когда придет время. — Желаю вам удачи, воины.

У всех теперь было по факелу и по огниву. Эрикёзе первым шагнул за борт, спустился по раскачивающейся веревочной лестнице, держа меч в руке, чтобы он не коснулся воды, спрыгнул в молочно–белое море, доходившее ему до пояса. Остальные последовали за ним, побрели по мелководью, пока не достигли берега, откуда поглядели на корабль.

Хоукмун отметил, что туман не наползает на берег, который теперь обрел хоть какие–то краски. В обычное время он решил бы, что всё здесь на редкость тусклое, однако по сравнению с кораблем цвета просто сверкали: красные скалы, населенные лишайниками разных оттенков желтого. А над головой висел громадный диск, кроваво–красный и неподвижный, — здешнее солнце. Как–то много от него теней, подумал Хоукмун.

И только позже начал замечать, насколько их много, этих теней, всех форм и размеров, и отбрасывали их не только скалы.

Некоторые тени, как он заметил, явно принадлежали людям.

Глава четвертая

Город-призрак

Небо, полное разных оттенков синего, коричневого, темно–красного и желтого, было похоже на загнившую рану, и на его фоне вырисовывались тени, которые, в отличие от теней на земле, время от времени двигались.

Один из воинов по имени Хоун Змеевед, член отряда Элрика, одетый в искристый доспех цвета морской волны, сказал:

— Мне редко доводилось бывать на берегу, это верно, но мне кажется, что эта земля очень странная по сравнению с остальными, какие мне приходилось видеть. Она мерцает. Она меняет очертания.

— Точно, — согласился Хоукмун. Он тоже заметил, как по острову время от времени проходят широкие волны трепещущего света, искажая контуры окружающей их суши.

Воин, судя по виду, варвар, с заплетенными в косы волосами и сверкающими глазами, по имени Ашнар Рысь, явно чувствовал себя нехорошо от всего происходящего.

— И откуда берутся все эти тени? — проворчал он. — Почему мы не видим тех, кто их отбрасывает?

Они продолжали удаляться от берега, хотя всем им не хотелось уходить вглубь острова, бросая корабль. Кажется, меньше всех беспокоился Корум. Он рассуждал тоном заинтересованного философа:

— Вполне вероятно, что эти тени отбрасывают предметы, существующие в иных измерениях Земли, — заявил Принц в Алом Плаще. — Если здесь пересекаются все измерения, как предполагалось раньше, то это вполне приемлемое объяснение. И это не самое странное, что мне приходилось видеть во время подобного слияния.

Чернокожий солдат со странным шрамом в виде буквы V на лице — Отто Блендкер — тронул перевязь меча и проворчал:

— И это приемлемое объяснение? Ради всего святого, пусть никто не выдвигает неприемлемых!

Тереод Пещерник сказал:

— Мне приходилось наблюдать подобные странные явления в самых глубоких пещерах моей родины, но только не в таких широких масштабах. Мне тоже говорили, что здесь пересекаются разные измерения. Значит, Корум, несомненно, прав. — Он поправил длинный узкий меч за спиной. Он, кажется, обращался не к компании в целом, а продолжал разговор с коротышкой Эмшоном из Аризо, который по обыкновению бурчал что–то себе под нос.

Хоукмун по–прежнему размышлял, не провел ли их Капитан. У них пока еще не имелось доказательств, что слепой действительно заинтересован в их благополучном возвращении. Насколько было известно Хоукмуну, Капитан и сам имеет определенные виды на миры и использует их в своих целях. Однако он ничего не сказал своим спутникам, которые, все как один, готовились без вопросов исполнить поручение Капитана.

Хоукмун в очередной раз поймал себя на том, что разглядывает очертания меча под плащом Элрика, гадая, почему это оружие вселяет в него такое беспокойство. Он углубился в собственные размышления, стараясь поменьше смотреть на тревожный пейзаж, снова перебирая в памяти события, которые привели его в эту компанию. Из размышлений его вырвал голос Корума, который сказал:

— Вероятно, это Танелорн, точнее, все версии когда–либо существовавшего Танелорна. Поскольку Танелорн обладает множеством форм, причем каждая зависит от желания тех, кто сильнее остальных хочет его отыскать.

Хоукмун огляделся по сторонам и увидел город. Тот оказался безумным скоплением развалин, отображавших всевозможные стили архитектуры, как будто некое божество решило собрать коллекцию образцовых домов из всех миров мультивселенной и расставило их здесь как попало. Все они лежали в руинах. Они простирались до самого горизонта: расшатанные башни, разбитые минареты, рухнувшие замки — и все отбрасывали тени. Хуже того — в этом городе тоже было полно теней, принадлежавших неведомым объектам. Теней домов, не видных глазу.

Хоукмун был потрясен.

— Это не тот Танелорн, который я надеялся найти, — сказал он.

— Не тот. — Эрикёзе вторил Хоукмуну печальным эхом.

— Может, это и не Танелорн. — Элрик резко затормозил, всматриваясь в развалины красными глазами. — Может, это не он.

— А может, это кладбище. — Корум нахмурился. — Кладбище, где собраны все позабытые версии этого диковинного города?

Хоукмун не желал задерживаться. Он шел дальше, пока не приблизился к руинам вплотную, и остальные последовали за ним, в итоге все они вскарабкались на груду камней, рассматривая остатки вырезанных надписей и обломки статуй. Хоукмун услышал, как Эрикёзе у него за спиной обращается вполголоса к Элрику:

— А ты заметил, — спросил Эрикёзе, — что тени теперь имеют вполне определенные очертания?

Хоукмун услышал ответ Элрика:

— По некоторым руинам можно понять, как выглядели здания, когда были целыми. И эти тени — тени изначальных зданий, до того как они превратились в развалины.

Хоукмун взглянул сам и понял, что Элрик прав. Перед ними стоял город–призрак.

— Точно, — согласился Эрикёзе.

Хоукмун обернулся к ним.

— Нам сулили Танелорн. Нам пообещали труп!

— Возможно, — задумчиво протянул Корум. — Только не стоит делать поспешных выводов, Хоукмун.

— Я бы сказал, что центр города был вон там, впереди, — вставил Джон ап-Рисс. — Вам не кажется, что это наиболее подходящее место, чтобы поискать тех, кто нам нужен?

Остальные согласились, и отряд немного изменил направление, стремясь к расчищенной площади среди развалин, где стояло одинокое здание; его очертания выглядели четко и ясно, в отличие от смазанных контуров остальных строений. И краски тоже были ярче, и под всеми мыслимыми углами на нем изгибались полосы металла, соединенные трубками, вероятно, из хрусталя, которые сверкали и пульсировали.

— Напоминает больше машину, чем здание. — Хоукмун почувствовал, как в нем разгорается любопытство.

— А музыкальный инструмент — больше, чем машину. — Единственный глаз Корума уставился на дом с долей восхищения.

Четверо героев остановились, и их отряды встали вслед за ними.

— Должно быть, здесь и обитают маги, — сказал Эмшон из Аризо. — А неплохо устроились, да? Смотрите, на самом деле это два одинаковых здания, соединенные трубками!

— Домик для братца и домик для сестрички, — сказал Рейнджир Скала. Он рыгнул и обвел всех виноватым взглядом.

— Два строения, — размышлял Эрикёзе. — К этому мы не были готовы. Нам что, разделиться и атаковать оба сразу?

Элрик покачал головой.

— Думаю, нам стоит всем вместе войти в какое–то одно, иначе мы лишимся объединенной силы.

— Согласен, — сказал Хоукмун, совершенно не понимая, почему же ему так сильно не хочется входить в здание вслед за Элриком.

— Ну так пошли, — поторопил барон Готтерин. — Давайте уже войдем в Ад, если до сих пор был еще не Ад.

Корум бросил на барона насмешливый взгляд.

— Да ты твердо решил доказать свою теорию!

И снова Хоукмун проявил инициативу, поднявшись к тому месту, где, как он решил, находится дверь ближайшего здания — темный, неровный проем. Когда двадцать воинов приблизились, высматривая опытным взглядом любого возможного противника, здание как будто засветилось ярче, как будто замерцало в размеренном ритме и начало издавать странные, едва слышные, похожие на шепот звуки. Привычный к магическим технологиям Темной Империи, Хоукмун по–прежнему опасался этого места, он неожиданно притормозил, уступив Элрику право вести за собой, и четверо выбранных им товарищей остановились вместе с ним. Хоукмун со своими людьми вошли вторыми после отряда Элрика и оказались в коридоре, который резко поворачивал почти у самого входа: сырой коридор, где лица у них покрылись испариной. Они снова остановились, переглянувшись. Затем пошли дальше, готовые отразить любое нападение.

Они уже миновали часть коридора, когда стены и пол вдруг затряслись так сильно, что Хоун Змеевед упал и остался лежать, растянувшись во весь рост и чертыхаясь, пока остальные кое–как старались устоять на ногах, и тут же где–то впереди раздался грохочущий, далекий голос, полный недовольства и гнева:

— Кто? Кто? Кто?

Хоукмун, на которого напало неуместное веселье, решил, что так должна разговаривать безумная гигантская сова.

— Кто это? Кто? Кто вторгся сюда?

Хоун с помощью товарищей поднялся с пола. Все направились дальше, конвульсии коридора сделались не такими бешеными, и голос зазвучал приглушенно и рассеянно, как будто обращаясь к самому себе:

— Кто напал? Что это значит?

Ни у кого не нашлось объяснения, откуда этот голос. Все были сбиты с толку. Никто ничего не сказал, предоставив Элрику вести их дальше, в довольно просторный зал.

В зале воздух оказался еще теплее, и дышать стало тяжело. С потолка сочилась, стекая по стенам, вязкая жидкость. Хоукмун понял, что она вызывает у него омерзение и сильное желание повернуть назад. А потом Ашнар Рысь охнул и указал на тварей, которые просачивались сквозь стены и, извиваясь, подползали к ним с разинутыми пастями. Они напоминали змей, и при виде их желчь подкатила Хоукмуну к горлу.

— В атаку! — снова завопил голос. — Взять их! Уничтожить!

Приказы прозвучали жутко и словно бездумно.

Воины интуитивно разделились на четыре группы, встав спина к спине, чтобы встретить противника.

Вместо обычных зубов у змееподобных тварей в пастях были острые костяные выросты, похожие на сдвоенные ножи, которые зловеще клацали, пока омерзительные бесформенные тела извивались по склизкому полу.

Элрик первым выхватил меч, и Хоукмун отвлекся на секунду, увидев громадный черный клинок, взметнувшийся над головой альбиноса. Он мог бы поклясться, что услышал, как клинок застонал и засветился собственной жизненной силой. Но в следующее мгновенье Хоукмун уже рубил змей, наползавших на него со всех сторон, рассекал плоть, которая расходилась с тошнотворной легкостью и испускала зловоние, грозившее удушить всех. Воздух становился всё гуще, слой жижи на полу — глубже, и Элрик прокричал:

— Проходим дальше! Прорубайте себе путь. Все к следующей двери!

Хоукмун увидел дверной проем и понял, что Элрик предлагает лучший план из возможных. Он начал двигаться вперед, его отряд последовал за ним, располосовав по дороге несметное число омерзительных тварей. В результате вонь только усилилась, и Хоукмун уже задыхался.

— Сражаться с этими тварями нетрудно! — Хоун Змеевед тяжело дышал. — Только каждая убитая отнимает крошечную частицу наших шансов на выживание.

— Несомненно, в этом и состоит хитрый план наших врагов, — отозвался Элрик.

Элрик первым достиг коридора и замахал, призывая всех к себе.

Рубя, круша, разрезая, они добрались до двери, куда твари следовали за ними с большой неохотой. Здесь дышать было немного легче. Хоукмун привалился к стене коридора, прислушиваясь к разговору остальных, но не в силах вымолвить ни слова.

— В атаку! В атаку! — приказывал далекий голос. Но больше их никто не атаковал.

— Мне совершенно не нравится этот замок. — Брут из Лашмара рассматривал дыру в своем плаще. — Здесь правит могучая магия.

— Это единственное, что нам и так известно, — сказал Ашнар Рысь, взгляд варвара так и метался из стороны в сторону.

Отто Блендкер, еще один воин из отряда Элрика, утер пот с чернокожего лба.

— Да они трусы, эти чародеи. Сами так и не показались. — Он едва не кричал в голос. — Неужели они настолько омерзительны внешне, что боятся попасться нам на глаза?

Хоукмун понял, что Блендкер говорит это специально для двух чародеев, Агака и Гагак, в надежде спровоцировать их и заставить показаться. Однако ответа не последовало. Скоро они проталкивались дальше по коридорам, которые часто меняли размеры, становясь по временам едва проходимыми. И свет тоже был непостоянным: они то и дело оказывались в полной темноте и брались за руки, чтобы не потеряться.

— Пол постоянно поднимается, — пробормотал Хоукмун, обращаясь к Джону ап-Риссу, который оказался ближе остальных. — Должно быть, мы совсем близко к вершине здания.

Ап–Рисе ничего не ответил. Он стискивал зубы, как будто стараясь сдержать страх.

— Капитан говорил, что чародеи, скорее всего, умеют менять форму, — вспомнил Эмшон из Аризо. — Вероятно, они часто меняются, потому что эти коридоры предназначены для существ самых разных размеров.

Элрик, возглавлявший отряд, сказал:

— Мне уже не терпится повстречаться с этими любителями перемен.

Ашнар Рысь, шагавший за ним, пробурчал:

— Говорили, здесь должны быть сокровища. Я‑то думал рискнуть жизнью ради достойной награды, а здесь нет ничего ценного. — Он потрогал стену. — Даже камня или кирпича. Из чего сделаны эти стены, Элрик?

Хоукмун задавался тем же вопросом и надеялся, что у альбиноса найдется объяснение, однако Элрик покачал головой.

— Для меня это тоже загадка, Ашнар.

Хоукмун услышал, как Элрик резко вдохнул, увидел, как он поднял диковинный тяжелый меч, и тут на них вышел новый противник. У этих тварей были оскаленные красные пасти и оранжевого цвета шерсть, стоящая дыбом. Слюна капала с желтых клыков. Элрик возник первым у них на пути, он глубоко вонзил меч в брюхо зверя, когда тот вцепился в него когтями. Зверь походил на чудовищного бабуина, и удар меча не убил его.

В следующий момент Хоукмун тоже вступил в бой с обезьяной, он нападал, но она отбивала удары, размахивая лапами, и Хоукмун понимал, что у него мало шансов выстоять в одиночку. Он увидел, как Кит Гореносец с решимостью, написанной на меланхоличном лице, позабыв о собственной безопасности, опрометчиво кинулся ему на помощь, размахивая большим мечом. Обезьяна переключила внимание на Гореносца, обрушив на него весь свой вес. Клинок Кита вошел ей в грудь, но клыки сомкнулись на его горле, и в тот же миг из артерии брызнула кровь.

Хоукмун ударил обезьяну под ребра, понимая, что спасать Кита Гореносца слишком поздно — его тело уже оседает на сырой пол. Появился Корум, пронзая тварь с другого бока. Обезьяна зарычала, разворачиваясь к ним, потянулась в их сторону когтистыми лапами. Глаза ее затуманились. Она пошатнулась. И повалилась назад, на тело Гореносца.

Хоукмун не стал ждать следующего нападения, он перепрыгнул через мертвые тела туда, где в лапах еще одной оранжевой обезьяны барахтался барон Готтерин. Зубы щелкнули, срывая кожу с круглого лица. Готтерин вскрикнул раз, словно торжествуя, словно понимая, что его теория наконец–то подтвердилась. А в следующий миг он умер. Ашнар Рысь ударил мечом как топором, отсекая голову убийце Готтерина. Сам он стоял на теле еще одной убитой обезьяны. Каким–то чудом варвар в одиночку уложил двух тварей. При этом он выкрикивал лишенную мелодии боевую песню. Теперь его переполняла радость.

Хоукмун улыбнулся варвару и бросился на помощь Коруму, сильно ранив бабуина в шею и в спину. Кровь брызнула, на секунду залив ему глаза, и он решил, что теперь ему конец. Но тварь была уже мертва. Она всего лишь подергалась несколько секунд. Корум спихнул с себя мертвую тушу рукоятью меча.

Хоукмун увидел, что Чаз Элакуол тоже погиб, зато Найх Перебежчик выжил: он зажимал глубокую рану на лице и усмехался. Рейнджир Скала лежал на спине с вырванным горлом, а вот Джон ап-Рисс, Эмшон из Аризо и Тереод Пещерник сумели уцелеть, отделавшись мелкими царапинами. Потери среди людей Эрикёзе были серьезнее. У одного рука висела на клочке кожи, другой лишился глаза, еще одному полностью отгрызли кисть. Остальные старались обработать их раны. Брут из Лашмара, Хоун Змеевед, Ашнар Рысь и Отто Блендкер тоже почти не пострадали.

Ашнар торжествующе оглядывал двух мертвых обезьян.

— Начинаю подозревать, что эта вылазка совершенно не выгодная, — сообщил он. Он дышал, словно собака после удачной охоты. — Чем быстрее закончим, тем лучше. Что скажешь, Элрик?

— Согласен. — Элрик смахнул кровь со своего наводящего страх меча. — Пошли дальше.

Не дожидаясь остальных, он двинулся в следующую комнату. Комната светилась диковинным розовым светом. Хоукмун и остальные вошли туда вслед за ним.

Элрик с ужасом смотрел на что–то на полу. Потом наклонился и схватил что–то. А Хоукмун ощутил какое–то прикосновение к ногам. Там были змеи, они полностью покрывали пол комнаты, тонкие, длинные рептилии цвета плоти и лишенные глаз, теперь они кольцами охватывали его лодыжки. Хоукмун принялся бешено рубить мечом, обезглавил несколько змей, но их кольца не разжались. Вокруг него уцелевшие товарищи кричали от страха, силясь освободиться.

А потом тот, кого звали Хоун Змеевед, воин в доспехе цвета морской волны, запел.

Он пел голосом, похожим на шум водопада в горах. Он пел как будто совершенно непринужденно, несмотря на застывшую на лице тревогу, и змеи медленно разжимали объятия, медленно отползали назад и, кажется, засыпали.

— Вот теперь я понимаю, откуда у тебя такое прозвище, — с облегчением произнес Элрик.

— Я не знал, подействует ли песня на здешних змей, — признался Змеевед, — они не похожи на тех, что обитают в морях моего мира.

Змеи остались позади, воины поднимались всё выше, с трудом переставляя ноги по липкому, прогибающемуся полу. Становилось жарче, и Хоукмун чувствовал, что если в ближайшее время не глотнет свежего воздуха, то попросту потеряет сознание. Ему приходилось то втягивать живот, чтобы протискиваться в узкие, эластичные трещины в коридоре, то широко расставлять руки, чтобы сохранить равновесие в просторных пещерах, когда те принимались содрогаться, поливая всех липкой жижей; время от времени приходилось шлепать каких–то мелких тварей, похожих на насекомых, которые нападали на них, и время от времени тот лишенный источника голос вскрикивал:

— Где? Где? О, какая боль!

Мелкие твари летали вокруг них целыми тучами, жаля лица и руки, почти невидимые, но всегда осязаемые.

— Гдe?

Буквально ослепший, Хоукмун заставлял себя двигаться вперед, сдерживая позывы к рвоте, отчаянно мечтая о свежем воздухе, замечая, как падают его спутники, но не в силах помочь им подняться. Вверх, выше и выше, забирал коридор, то и дело меняя направление, а Хоун Змеевед продолжал напевать, потому что змей на полу было еще полным–полно.

Ашнар Рысь растерял весь свой недавний энтузиазм.

— Еще немного мы протянем. Но если мы все–таки найдем чародея и его сестру, то будем не в силах сражаться с ними.

— Мне тоже так кажется, — согласился Элрик. — Только что нам остается, Ашнар?

— Ничего, — услышал Хоукмун бормотание Ашнара. — Ничего.

И снова звучало то слово, иногда громче, иногда тише:

— Где? — было это слово.

— Где? — требовал ответа голос.

— Где? Где? Где?

И скоро голос перешел на крик. Крик звенел в ушах Хоукмуна. Крик бил по нервам.

— Здесь, — бормотал он. — Мы здесь, чародей.

И наконец они достигли конца коридора и увидели небольшую арку, а за аркой — ярко освещенную комнату.

— Несомненно, это комната Агака, — сказал Ашнар Рысь.

Они вошли в восьмигранное помещение.

Глава пятая

Агак и Гагак

Каждая из восьми наклоненных внутрь граней комнаты имела свой цвет с белесым оттенком, и каждый цвет менялся в унисон с остальными. Время от времени грани становились почти прозрачными, и можно было рассмотреть развалины города внизу и второе здание, по–прежнему соединенное с первым системой трубок и проводов.

Комната была полна звуков: вздохи, шепот, журчанье. Все они доносились из огромного бассейна, установленного в центре.

Все неохотно вошли в комнату. Неохотно заглянули в бассейн и увидели там субстанцию, которая вполне могла бы быть материей самой жизни, потому что она находилась в непрерывном движении, постоянно меняя формы: лица, тела, конечности самых разных людей и зверей; строения, своим многообразием вторившие архитектурным стилям города; целые ландшафты в миниатюре; незнакомые небеса, солнца и планеты; существа невероятной красоты и такого же исключительного уродства; картины сражений, семей, мирно сидящих в своих домах, сбора урожая и пышных церемоний; корабли, и привычные, и внеземные, некоторые даже плывущие по небу, или сквозь темное пространство, или под водой, сделанные из неизвестных материалов, из диковинной древесины, удивительных металлов.

Завороженный, Хоукмун смотрел и смотрел, пока из бассейна не загромыхал голос, источник которого они наконец–то обнаружили.

— ЧТО? ЧТО? КТО ВОШЕЛ?

Хоукмун увидел в бассейне лицо Элрика. Он увидел там же лица Корума и Эрикёзе. Узнав свое собственное лицо, он отвернулся.

— КТО ВОШЕЛ? АХ! КАКАЯ СЛАБОСТЬ!

Первым нашелся с ответом Элрик:

— Мы из тех, кого вы хотели уничтожить. Мы из тех, кем вы питались.

— АХ! АГАК! АГАК! МНЕ ПЛОХО! ГДЕ ЖЕ ТЫ?

Хоукмун недоуменно переглянулся с Корумом и Эрикёзе. Никто не понял такого ответа.

Разнообразные силуэты поднимались из жидкости, рассыпались, падали обратно в бассейн.

Хоукмун увидел там Иссельду и еще одну женщину, напомнившую ему Иссельду, хотя внешне она была непохожа. Он вскрикнул, рванувшись вперед. Его сдержал Эрикёзе. Фигуры женщин распались, на их месте появились вертящиеся башни какого–то чужого города.

— Я СЛАБЕЮ… МНЕ НЕОБХОДИМО ВОСПОЛНИТЬ ЭНЕРГИЮ… НАДО НАЧИНАТЬ СЕЙЧАС, АГАК… КАК ДОЛГО ПРИШЛОСЬ НАМ ДОБИРАТЬСЯ ДО ЭТОГО МЕСТА. КАЗАЛОСЬ, Я СМОГУ ОТДОХНУТЬ. НО ТУТ СВИРЕПСТВУЕТ БОЛЕЗНЬ. ОНА ЗАХВАТЫВАЕТ МОЕ ТЕЛО, АГАК. ПРОСНИСЬ, АГАК. ПРОСНИСЬ!

Хоукмун усилием воли сдержал дрожь, поднимавшуюся в теле.

Элрик напряженно всматривался в бассейн, и на его бледном лице отражалось понимание.

— Это какой–то слуга Агака, который защищает эту комнату? — предположил Хоун Змеевед.

— Агак проснется? — Брут обвел взглядом восьмигранное помещение. — И он придет?

— Агак! — Ашнар Рысь вызывающе вскинул голову с косицами. — Трус!

— Агак! — выкрикнул Джон ап-Рисс, выхватывая меч.

— Агак! — проорал Эмшон из Аризо.

Остальные повторили их крик. Все, кроме четверых героев.

Хоукмун начал догадываться, что означают сказанные раньше слова. И что–то зародилось в глубине его разума, иное понимание, понимание того, как надо уничтожить этих чародеев. Его губы произнесли: «Нет», но он не смог озвучить слово. Он снова взглянул на лица трех остальных воплощений Вечного Воителя. Он понимал, что остальные тоже испуганы.

— Мы — Четверо–в–Одном. — Голос Эрикёзе дрожал.

— Нет, — произнес Элрик. Он попытался убрать черный меч в ножны, но клинок, кажется, просто отказывался в них входить. В красных глазах альбиноса читались паника и ужас.

Хоукмун немного отступил назад, негодуя на образы, которые теперь заполнили его разум, возмущаясь порыву, который поработил его волю.

— АГАК! БЫСТРЕЕ!

Жидкость в бассейне вскипела.

Хоукмун услышал слова Эрикёзе:

— Если мы не прикончим эту тварь, они вдвоем пожрут наши миры. Ничего не останется.

Хоукмуну было плевать.

Элрик, стоявший ближе других к бассейну, обхватил руками свою белесую голову и покачнулся, едва не упав. Хоукмун кинулся к нему, услышав стон альбиноса, услышав за спиной тревожный возглас Корума, вторивший его собственному, ощутив отчаянное, искреннее чувство единения со своими тремя копиями.

— Значит, надо это сделать, — сказал Корум.

Элрик тяжело дышал.

— Я не стану, — произнес он. — Я сам по себе.

— И я! — Хоукмун протянул руку, но Элрик ее не заметил.

— Для нас это единственный выход, — продолжал Корум, — для того единого существа, каким мы станем. Неужели вы не понимаете? Мы единственные в этом мире обладаем средством уничтожить чародеев, причем единственным способом, каким их можно уничтожить!

Хоукмун встретился взглядом с Элриком; встретился взглядом с Корумом, встретился взглядом с Эрикёзе. И Хоукмун всё понял, но личность, какой был Хоукмун, содрогнулась от этого понимания.

— Мы Четверо–в–Одном. — Голос Эрикёзе звучал твердо. — Наша объединенная сила гораздо больше суммы всех наших сил. Мы обязаны действовать вместе, братья. Мы должны победить здесь, прежде чем появится надежда победить Агака.

— Нет… — проговорил Элрик, озвучивая чувства Хоукмуна.

Но теперь Хоукмуном двигало нечто большее, чем он сам. Он встал на угол бассейна и замер, глядя, как остальные занимают позиции на оставшихся углах.

— АГАК! — произнес голос. — АГАК! — И бурление в бассейне еще усилилось.

Хоукмун был не в силах говорить. Он видел, что лица трех остальных воплощений Воителя окаменели, как и его собственное. Он лишь смутно сознавал присутствие других воинов, пришедших с ними сюда. Те отодвинулись от бассейна, охраняя вход, высматривая возможных противников, защищая Четверых, однако глаза их полнились ужасом.

Хоукмун увидел, как взметнулся огромный черный меч, но он больше не ощущал перед ним страха, когда поднял собственный меч ему навстречу. Все четыре меча соприкоснулись, их кончики встретились ровно над серединой бассейна.

И в тот миг, когда клинки соединились, Хоукмун охнул, ощутив, как душу наполняет сила. Он услышал крик Элрика и понял, что альбинос переживает сходные чувства. Хоукмун возненавидел эту силу. Она поработила его. Ему хотелось бежать от нее, даже сейчас.

— Я понял. — Это был голос Корума, но говорившие губы принадлежали Хоукмуну. — Это единственный способ.

— О нет, нет! — Голос Хоукмуна вырвался из горла Элрика.

Хоукмун ощутил, как его имя покидает его.

— АГАК! АГАК! — Субстанция в бассейне клубилась, кипела, взбулькивала. — БЫСТРЕЕ! ПРОСНИСЬ!

Хоукмун понимал, что его личность угасает. Он был Элрик. Он был Эрикёзе. Он был Корум. И он был Хоукмун тоже. Маленькая частица его по–прежнему была Хоукмуном. И еще он был тысячей других: Урлик, Джерек, Асквиол… Он был частицей громадного, благородного существа…

Его тело изменилось. Он возвышался над бассейном. То, что еще оставалось от Хоукмуна, успело это увидеть, прежде чем и этот остаток слился с главным существом.

Со всех четырех сторон головы у этого существа было по лицу, каждое принадлежало одному из его товарищей. Безмятежные и жуткие, его глаза не мигали. Его восемь рук не шевелились; существо стояло над бассейном на восьми ногах в доспехе и со снаряжением всех смешавшихся цветов, но при этом каждый цвет — сам по себе.

Существо сжимало один гигантский меч всеми восемью руками, при этом и оно само, и оружие светились жутким золотистым светом.

«Ага, — думало оно, — вот теперь я цельный».

Четверо–в–Одном перехватили чудовищный меч, нацелив острие вниз, в центр безумно вскипающей жидкости в бассейне. Субстанция испугалась меча. Она захныкала.

— Агак, Агак…

Существо, частью которого был Хоукмун, собралось с силами и начало опускать меч.

На поверхности бассейна возникли бесформенные волны. Цвет полностью изменился с болезненно–желтого на нездорово–зеленый.

— Агак, я умираю…

Меч неумолимо опускался. Вот он коснулся поверхности.

Жидкость заходила взад и вперед, она пыталась просочиться по стенам на пол. Меч опустился глубже, и Четверо–в–Одном ощутили, как новая сила влилась в клинок. Послышался стон, жидкость в бассейне медленно успокоилась. Умолкла. Замерла. Посерела.

И тогда Четверо–в–Одном спустились в бассейн, чтобы эта жидкость их поглотила.

Хоукмун скакал в Лондру, его сопровождали Гюйам Д’Аверк, Иссельда Брасс, Оладан из Булгарских гор, философ Боженталь и граф Брасс. У каждого на голове был зеркальный шлем, в котором отражались солнечные лучи.

Хоукмун держал в руках Рог Судьбы. Он поднес его к губам. Он выдул ноту, чтобы возвестить ночь на новой Земле. Ночь, за которой придет новый рассвет. И хотя звук рога был торжествующим, сам Хоукмун — нет. Его наполняли бесконечное одиночество и бесконечная скорбь, он запрокинул голову, и нота всё звучала и звучала.

Хоукмун заново пережил пытку в лесной чаще, когда Гландит отсек ему руку. Он закричал, когда запястье снова пронзила боль, а потом в лицо ему пыхнул огонь, и он понял, что Кулл вырвал из его головы сделанный из драгоценного камня глаз своего брата и теперь его сила восстановилась. Красная тьма затопила его разум. Красный огонь иссушил его энергию. Красная боль пожрала его плоть.

И Хоукмун заговорил голосом, искаженным невыносимой мукой:

— Какое имя будет у меня, когда ты позовешь в следующий раз?

— Земля теперь мирная. Тихий ветер приносит лишь звуки радостного смеха, обрывки разговоров да шуршанье мелких зверьков. Мы с Землей живем в мире.

— Но надолго ли он?

— Да, надолго ли он?

Существо, которым стал теперь Вечный Воитель, видело четко.

Оно потянулось всем телом. Оно владело каждой своей конечностью, каждым жестом. Оно торжествовало, оно заново заполнило собой бассейн.

Своим единственным восьмигранным глазом оно смотрело во все стороны сразу на бескрайние руины города, а затем оно сосредоточило внимание на своем близнеце.

Агак проснулся слишком поздно, но проснулся наконец, разбуженный предсмертными криками сестры Гагак, в чье тело впервые вселились смертные, чей разум захватили, чьими глазами смотрели теперь и чьи силы вскоре собирались применить.

Агаку не было нужды даже поворачивать голову, чтобы взглянуть на существо, которое он до сих пор считал сестрой. Как и у нее, весь его разум сосредоточился в громадном восьмигранном глазу.

— Ты звала меня, сестра?

— Я просто называла твое имя, вот и всё, брат.

У Четверых–в–Одном осталось достаточно воспоминаний о Гагак, чтобы подражать ее манере речи.

— Но ты кричала?

— Во сне. — Четверо–в–Одном помолчали, а затем снова заговорили: — Сон о болезни. Мне снилось, что на этом острове завелось нечто, из–за чего мне стало нехорошо.

— Разве такое возможно? Мы мало знаем об этих измерениях и о тварях, их населяющих. Однако никто здесь не сравнится по силе с Агаком и Гагак. Не бойся, сестра. Скоро нам приступать к работе.

— Ничего страшного. Я уже проснулась.

Агак был озадачен.

— Ты говоришь как–то странно.

— Этот сон… — отвечало существо, которое поселилось в теле Гагак и уничтожило ее.

— Нам пора начинать, — сказал Агак. — Измерения разворачиваются, и время пришло. Вот, почувствуй сама. Оно так и ждет, чтобы мы забрали его. Как много насыщенной энергии. Скольких мы победим, когда вернемся домой!

— Я чувствую, — отвечали Четверо, и они чувствовали.

Они чувствовали всю свою вселенную, которая разворачивалась вокруг них, измерение за измерением. Звезды, планеты, луны проходили с плана на план, насыщенные той энергией, которой желали кормиться Агак и Гагак. И в Четверых было еще достаточно Гагак, чтобы Четверо испытали приступ сильного голода и предвкушение, что теперь, когда измерения сольются правильным образом, этот голод будет утолен.

Четверым хотелось присоединиться к Агаку и пировать с ним, хотя они знали, что если поддадутся искушению, то лишат собственную вселенную всей энергии до последней капли. Звезды померкнут, миры погибнут. Даже Повелителей Порядка и Хаоса больше не будет, ибо они принадлежат той же вселенной. Однако обладать подобной силой… наверное, ради этого стоит даже пойти на столь чудовищное преступление.

Четверо обуздали свое желание и собрались для удара, пока Агак ничего не заподозрил.

— Приступим к угощению, сестра?

Четверо поняли, что корабль доставил их на остров в самый подходящий момент. На самом деле они даже чуть не опоздали.

— Сестра? — Агак снова пришел в недоумение. — В чем…

Четверо знали, что должны отсоединиться от Атака. Трубки и провода выпали из его тела и втянулись в тело Гагак.

— Что это значит? — Странное тело Агака на мгновенье задрожало. — Сестра?

Четверо приготовились. Даже впитав в себя все воспоминания и инстинкты Гагак, они все–таки не были уверены, что смогут одолеть Атака в теле его сестры. И поскольку эти маги обладали умением менять форму, Четверо начали меняться, оглушительно стеная, испытывая чудовищную боль, разрывая все ткани украденного существа, чтобы, как оказалось, выстроить тело массивное и бесформенное. А Агак, ошеломленный, смотрел.

— Сестра? Ты действительно нездорова…

Строение, существо, которое было Гагак, сотрясалось, таяло, взрывалось.

Оно кричало от нестерпимой боли.

Оно обретало форму.

Оно хохотало.

Глава шестая

Битва за всё

Четыре лица хохотали на громадной голове. Восемь рук торжествующе замахали, восемь ног пришли в движение. А над головой взметнулся единственный массивный меч.

И он опускался.

Он опускался на Агака, пока чародей из чуждого мира пребывал в неподвижности. Меч разворачивался, и от движения во все стороны летели сгустки наводящего ужас золотистого света, разгоняя местные тени. Четверо стали таким же большим, как Агак. И в этот момент таким же сильным.

Но Агак, осознав опасность, начал засасывать энергию. Это больше не был приятный ритуал, который он делил на двоих с сестрой. Ему требовалось всосать энергию вселенной, чтобы собрать силу и защитить себя, впитать столько, сколько требовалось, чтобы уничтожить противника, убийцу его сестры.

Миры гибли, пока Агак втягивал в себя энергию.

Но ему не хватило.

Агак решился на хитрость:

— Мы в центре твоей вселенной. Все ее измерения пересекаются здесь. Давай, ты можешь разделить со мной силу. Моя сестра мертва. Я смирился с ее гибелью. Теперь ты станешь моим напарником. С такой–то силой мы завоюем вселенную гораздо богаче этой!

— Нет! — ответили Четверо, наступая.

— Ладно, но тогда не сомневайся в своей смерти.

Четверо взмахнули мечом. Меч опустился на многогранный глаз, внутри которого клокотал бассейн с разумом Агака, точно такой же, какой был у его сестры. Но Агак стал теперь сильнее, и он сразу же исцелил себя.

Агак выпустил щупальца и хлестнул Четверых, но Четверо отсекли щупальца, тянувшиеся к их телу. И Агак всосал в себя еще немного энергии. Его тело, которое смертные ошибочно приняли за здание, начало полыхать алым светом и излучать нестерпимый жар.

Меч заревел и вспыхнул так, что черный свет смешался с золотым и заиграл на фоне алого.

И всё это время Четверо ощущали, как сжимается и умирает их вселенная.

— Агак, верни всё, что украл! — велели Четверо.

Планы бытия, углы и повороты, провода и трубки замерцали от темно–красного жара, и Агак вдохнул. Вселенная застонала.

— Я сильнее тебя, — заявил Агак. — Сейчас!

И Агак снова начал втягивать энергию.

Четверо понимали, что внимание Агака несколько рассеянно, пока он кормится. И еще Четверо знали, что им придется вытянуть энергию из собственной вселенной, если они хотят победить Агака. И потому меч взметнулся.

Меч был занесен, его лезвие распороло десятки тысяч измерений, впитывая в себя их силу. А потом меч начал возвратное движение.

Он опускался, и черный свет срывался с клинка.

Он опускался, и Агак это понял. Его тело начало меняться.

По громадному глазу чародея, по вместилищу интеллекта Агака, полоснул черный клинок.

Многочисленные щупальца Агака взметнулись, чтобы защитить мага от меча, но меч прошел сквозь них, словно их и не было вовсе, и вонзился в восьмигранник, служивший Атаку глазом, и вошел через него во вместилище разума Агака, глубоко погрузившись в вещество, ответственное за чувствительность чародея, впитал в себя энергию Агака, передав ее своему владельцу, Четверым–в–Одном.

И крик пронесся через всю вселенную.

И дрожь прошла через всю вселенную.

И вселенная умерла, но начал умирать и Агак.

Четверо не решились дождаться окончательного уничтожения Агака.

Они выдернули меч, снова пронзая им измерения, и там, где клинок проходил, энергия возвращалась.

Меч описывал круг за кругом.

Круг за кругом. Освобождая энергию.

И меч пел, чтобы выразить свое торжество и радость.

И мелкие всполохи черного и золотого света с шелестом отлетали и рассеивались во вселенной.

Хоукмун постиг природу Вечного Воителя. Он постиг природу Черного Меча. Он постиг природу Танелорна. Потому что в этот момент та часть его, что была Хоукмуном, переживала всё, что переживала целая вселенная. Она поселилась внутри него. Он вместил ее в себя. В тот миг для него не осталось тайн.

И он вспомнил, что в одном из воплощений читал как–то Хроники Черного Меча, где рассказывалось о подвигах Вечного Воителя: «Ибо один только разум Человека свободен настолько, чтобы исследовать высокие просторы космической бесконечности, перешагивать за пределы обыденного сознания, скитаться по тайным коридорам человеческого разума, где прошлое и будущее сливаются воедино… А вселенная и личность связаны, и одно отражается в другом, и каждое заключено внутри другого…»

— Ха! — воскликнула личность, которая была Хоукмуном.

И он торжествовал, он праздновал. То был итог судьбы Вечного Воителя!

Какой–то миг вселенная была мертва. Теперь она ожила, и энергия Агака прибавилась к ее собственной.

Агак тоже еще жил, только он был заморожен. Он пытался изменить форму. Теперь он наполовину походил на то здание, которое Хоукмун увидел, впервые высадившись на остров, однако часть его напоминала Четверых–в–Одном. Здесь находился фрагмент лица Корума, там чья–то нога, а вот кусок лезвия меча — словно Агак решил под конец, что Четверых можно победить, только приняв их вид, в точности как Четверо присвоили форму Гагак.

— Мы так долго ждали… — вздохнул Агак, а потом умер.

А Четверо убрали в ножны меч.

Хоукмун подумал…

А потом по руинам множества городов пронесся стон, и сильный порыв ветра ударил в тело Четверых, заставив упасть на все восемь колен и склонить четырехлицую голову перед этим ураганом.

Хоукмун почувствовал…

Затем, понемногу, они снова обрели очертания чародейки Гагак, а затем оказались в застывшем бассейне, вместилище интеллекта Гагак…

Хоукмун понял…

…а затем они поднялись, зависнув на мгновение над бассейном, и выдернули из него меч.

Хоукмун был Хоукмуном. Хоукмун был Вечным Воителем, совершившим свой последний великий подвиг…

Потом четыре личности распались, и вот Элрик, Хоукмун, Эрикёзе и Корум стояли, соединив мечи над центром мертвого разума.

Хоукмун вздохнул. Он был преисполнен изумления и страха. Затем страх начал проходить, и вместо него пришла усталость, смешанная с долей удовлетворения.

— У меня снова есть плоть. Снова есть плоть! — прозвучал жалобный голос.

Это был варвар Ашнар с исцарапанным лицом и всё еще безумным взглядом. Он выронил меч, но даже этого не заметил. Он то и дело ощупывал себя и впивался в лицо ногтями. И хихикал при этом.

Джон ап-Рисс приподнял голову с пола. Он с ненавистью взглянул на Хоукмуна, затем снова отвернулся. Эмшон из Аризо, тоже забывший о мече, подполз, чтобы помочь Джону ап-Риссу подняться на ноги. Оба хранили ледяное молчание. Остальные были мертвы либо сошли с ума. Элрик помог встать Бруту из Лашмара.

— Что ты видел? — спросил альбинос.

— Больше, чем я заслуживаю за все свои прегрешения. Мы попали в ловушку, были заточены в том черепе… — Рыцарь из Лашмара не выдержал и зарыдал, словно малое дитя. Элрик обнимал Брута и гладил его по светловолосой голове, не в силах сказать хоть что–то, способное облегчить тяжесть пережитых страданий.

Эрикёзе пробормотал, словно про себя:

— Нам надо идти.

Но когда он двинулся к двери, ноги у него подгибались.

— Несправедливо, — сказал Хоукмун, обращаясь к Джону ап-Риссу и Эмшону из Аризо, — что вам пришлось страдать вместе с нами. Несправедливо.

Джон ап-Рисс плюнул на пол.

Глава седьмая

Расставание героев

Хоукмун стоял среди теней зданий, либо не существующих вовсе, либо сохранившихся лишь в виде развалин, он стоял под кроваво–красным солнцем, которое не сдвинулось ни на волосок с тех пор, как они высадились на этом острове, он стоял и смотрел, как горят тела чародеев.

Огонь занялся охотно, он подвывал и вскрикивал, пожирая Агака и Гагак, и дым от него был белее лица Элрика и краснее здешнего солнца. Этот дым затянул небосклон.

Хоукмун мало что помнил из случившегося с ними внутри черепа Гагак, но в данный момент его переполняла горечь.

— Интересно, Капитан вообще знает, чего ради послал нас сюда? — спросил Корум.

— И подозревал ли он о том, что с нами случится? — выпалил Хоукмун.

— Только мы — только то существо — могли сразиться с Агаком и Гагак на их уровне. — В глазах Эрикёзе читалось сокровенное знание. — Другие способы не привели бы к успеху. Ни одно другое существо не обладало бы ни особыми качествами, ни столь же чудовищной силой, необходимой для истребления этих странных чародеев.

— Похоже на то, — согласился Элрик. Альбинос сделался неразговорчивым, отстраненным.

Корум постарался всех подбодрить:

— Будем надеяться, что вы забудете этот опыт, как забыли — или еще забудете — прежний.

Элрик не нуждался в утешении.

— Будем надеяться, брат.

Теперь и Эрикёзе сделал попытку улучшить всем настроение. Он хмыкнул:

— Да кто сможет такое вспомнить?

Хоукмун был склонен с ним согласиться. Ощущения стирались, пережитый опыт уже казался просто не в меру ярким сном. Хоукмун посмотрел на солдат, сражавшихся вместе с ними: до сих пор все избегали его взгляда. Очевидно, они винили его и остальные его воплощения за тот ужас, которому им пришлось противостоять. Ашнар Рысь, трезвомыслящий варвар, стал свидетелем жутких переживаний, какие им пришлось подавить, сдержать, и вот теперь Ашнар испустил леденящий кровь вопль и побежал к огню. Он почти добежал, и Хоукмун подумал, что он сейчас бросится в погребальный костер, однако варвар развернулся в последний момент и скрылся в руинах, поглощенных тенями.

— Стоит ли его догонять? — спросил Элрик. — Что мы можем для него сделать? — В красных глазах альбиноса читалась боль, когда он взглянул на тело Хоуна Змееведа, спасшего жизни всем им. Элрик пожал плечами, но в этом жесте не было пренебрежения. Он пожал плечами как человек, который просто пытается поудобнее устроить на плечах непосильную ношу.

Джон ап-Рисс и Эмшон из Аризо помогли подняться оглушенному Бруту из Лашмара и вместе направились прочь от костра, удаляясь в сторону берега.

Когда они ушли, Хоукмун спросил, обращаясь к Элрику:

— А этот твой меч… Какой–то у него знакомый вид. Это ведь не простой клинок, верно?

— Не простой, — согласился альбинос. — Совсем не простой клинок, герцог Дориан. Он древний, некоторые говорят, что он существует вне времени. Другие считают, что его выковали мои предки, чтобы сражаться с богами. У него был брат–близнец, но он потерялся.

— Я боюсь его, — признался Хоукмун. — И не знаю почему.

— Ты мудр, если боишься его, — сказал Элрик. — Это не просто меч.

— Но еще и демон?

— Можно и так сказать. — Больше Элрик ничего не объяснил.

— Судьба Вечного Воителя в том, чтобы браться за этот клинок в самые страшные, кризисные моменты жизни Земли, — сказал Эрикёзе. — Мне доводилось держать его в руках, и я не взял бы его еще раз, если бы у меня был выбор.

— Выбор редко предоставляется Вечному Воителю, — прибавил Корум со вздохом.

Они снова были на берегу и теперь остановились, созерцая белый туман, клубившийся над водой. Темный силуэт корабля едва угадывался.

Корум, Элрик и еще несколько человек двинулись к стене тумана, однако Хоукмун, Эрикёзе и Брут из Лашмара одновременно замешкались. Хоукмун уже принял решение.

— Я не вернусь на корабль, — сказал он. — Мне кажется, я сполна отработал свой проезд. Если мне суждено найти Танелорн, подозреваю, это самое подходящее место, где стоит искать.

— Просто читаешь мои мысли. — Эрикёзе отступил в сторону, чтобы лучше видеть руины города.

Элрик вопросительно взглянул на Корума, и Корум улыбнулся в ответ.

— Я уже нашел Танелорн. Я вернусь на корабль в надежде, что он вскоре доставит меня к более привычным берегам.

— Я тоже надеюсь на это. — Элрик перевел такой же вопросительный взгляд на Брута, которому помогал стоять на ногах.

Брут зашептал что–то. Хоукмун разобрал часть слов.

— Что это было? Что с нами произошло?

— Ничего. — Элрик сжал плечо Брута, затем выпустил его.

Брут вырвался.

— Я останусь. Прошу прощения.

— Брут? — Элрик нахмурился.

— Мне жаль. Но я боюсь тебя. Я боюсь этот корабль. — Брут, пошатываясь, побрел назад, обратно в глубь острова.

— Брут? — Элрик протянул руку ему вслед.

— Дружище, — сказал Корум, его серебряная перчатка легла Элрику на плечо, — давай удалимся из этого места. То, что осталось позади, пугает меня больше этого корабля.

Бросив на руины последний тяжелый взгляд, Элрик сказал:

— Вот с этим я согласен.

— Если это Танелорн, то это все–таки не то место, которое я искал, — пробормотал Отто Блендкер.

Хоукмун ожидал, что Джон ап-Рисе и Эмшон из Аризо уйдут с Блендкером, однако те остались стоять, где стояли.

— Вы со мной? — удивился Хоукмун.

Высокий, длинноволосый парень из Йеля и воинственный коротышка из Аризо разом кивнули.

— Мы остаемся, — подтвердил Джон ап-Рисс.

— Мне казалось, вы не питаете ко мне теплых чувств.

— Ты сказал, мы страдали несправедливо, — напомнил ему Джон ап-Рисс. — Да, это правда. Это не к тебе мы испытываем ненависть, Хоукмун. К тем силам, которые подчинили нас. Я рад, что я не Хоукмун, хотя в чем–то и завидую тебе.

— Завидуешь?

— Согласен, — подтвердил Эмшон. — Можно многое отдать, чтобы играть такую роль.

— Даже душу? — уточнил Эрикёзе.

— А что душа? — спросил Джон ап-Рисс, не желая смотреть в глаза этому богатырю. — Всего лишь груз, который мы слишком быстро оставляем где–то на нашем пути. А потом тратим остаток жизни на то, чтобы вспомнить, где ее потеряли.

— Так вот что ты ищешь? — спросил Эмшон.

Джон ап-Рисс усмехнулся ему по–волчьи.

— Можно и так сказать, если хочешь.

— Что ж, в таком случае прощайте, — отсалютовал им Корум. — Мы отправляемся дальше с кораблем.

— И я. — Элрик завернулся в плащ, прикрыв лицо. — Желаю успеха в ваших поисках, братья.

— И вам — в ваших, — отозвался Эрикёзе. — В Рог надлежит протрубить.

— Я не понимаю тебя. — Тон Элрика был холоден. Он развернулся и побрел по мелководью, не дожидаясь объяснений.

Корум улыбнулся.

— Вырванные из своего времени, раздраженные парадоксами, управляемые существами, которые отказываются что–либо объяснять, — как это утомительно, не правда ли?

— Утомительно, — коротко согласился Эрикёзе. — Да.

— Моя борьба, кажется, окончена, — сказал Корум. — Думаю, уже скоро мне позволят умереть. Я отслужил свой срок Вечным Воителем. И я присоединюсь к моей Ралине, моей смертной невесте.

— А мне еще предстоит найти мою бессмертную Эрмижад, — сказал Эрикёзе.

— Моя Иссельда жива, как мне говорили, — добавил Хоукмун. — Но я ищу детей.

— Все части того существа, что и есть Вечный Воитель, что–то ищут, — подтвердил Корум. — Вполне возможно, что это наши последние поиски.

— И тогда мы узнаем покой? — спросил Эрикёзе.

— Покой приходит к человеку только после того, как он поборол самого себя, — сказал Корум. — Разве не это говорит твой жизненный опыт?

— Просто борьба очень уж тяжела, — ответил ему Хоукмун.

Корум больше ничего не сказал. Он последовал за Элриком и Отто Блендкером в море. Вскоре они скрылись в тумане. Потом зазвучали отдаленные голоса. И оставшиеся услышали, как поднялся якорь. Корабль ушел.

Хоукмун ощущал облегчение, хотя ему вовсе не нравилась мысль о том, что ждет его впереди. Он обернулся.

Черная фигура снова находилась здесь. И усмехалась ему. То была усмешка многозначительная и полная злобы.

— Меч, — проговорил черный. И указал вслед ушедшему кораблю. — Меч. Я пригожусь тебе, Вечный Воитель. Уже скоро.

Впервые за всё время Эрикёзе был напуган. Как и Хоукмун, он сразу же хотел выхватить оружие, но что–то его удержало. Джон ап-Рисс и Эмшон из Аризо вскрикнули от неожиданности, но Хоукмун удержал их руки.

— Не надо оружия, — сказал он.

Брут из Лашмара едва взглянул на привидение затуманенными, усталыми глазами.

— Меч, — повторил призрак. Из–за мерцающей черной ауры казалось, будто он выплясывает причудливую, нервную джигу, хотя его тело не двигалось. — Элрик? Корум? Хоукмун? Эрикёзе? Урлик?..

— А! — воскликнул Эрикёзе. — Вот теперь я тебя вспомнил. Уходи! Прочь!

Черный захохотал.

— Я не могу уйти. Никогда, пока Воитель нуждается во мне.

— Воитель больше не нуждается в тебе, — произнес Хоукмун, не понимая, что значат его слова.

— Нуждается, нуждается!

— Уходи!

Недобрая физиономия продолжала ухмыляться.

— Теперь мы вдвоем, — заметил Эрикёзе. — Двое сильнее.

— Но так не разрешается, — заявил призрак. — Никогда так не разрешалось.

— Сейчас иное время, Время Слияния.

— Нет! — выкрикнул призрак.

В смехе Эрикёзе слышалась издевка.

Черное существо метнулось вперед, сделалось огромным; метнулось назад, стало крохотным; вернулось в нормальные размеры, пронеслось над руинами города, и его тень не всегда поспевала за ним. Огромные, тяжелые тени сонма городов, кажется, накинулись на черного, и он отпрянул от их толпы.

— Нет! — услышали люди его крик. — Нет!

Джон ап-Рисс спросил:

— Это то, что осталось от чародея?

— Нет, не он, — сказал Эрикёзе. — Это то, что осталось от нашего возмездия.

— Значит, ты все–таки с ним знаком? — спросил Хоукмун.

— Кажется, да.

— Расскажи мне. Он преследует меня с того дня, как я отправился в путь. Мне кажется, из–за него мы с Иссельдой потеряли друг друга в моем мире.

— Такой власти у него нет, в этом я уверен, — сказал Эрикёзе. — Хотя несомненно и то, что он с удовольствием воспользовался подходящим моментом. В таком воплощении я видел его всего раз, мельком.

— И как его зовут?

— У него много имен, — задумчиво протянул Эрикёзе.

Они двинулись обратно к руинам города. Привидение снова исчезло. Впереди они заметили две новых тени, две гигантские фигуры. То оказались тени Агака и Гагак, такие, какими они были, когда герои только ступили на остров. Тела чародеев к этому моменту превратились уже в пепел. Однако тени остались.

— Назови хоть одно, — попросил Хоукмун.

Эрикёзе закусил губу, прежде чем ответить, затем решительно взглянул Хоукмуну прямо в глаза.

— Кажется, я понимаю, почему Капитан так не хотел строить предположения и выдавать информацию, в достоверности которой не был до конца уверен. В подобных обстоятельствах просто опасно основываться на догадках. Вдруг я все–таки ошибаюсь.

— Да ладно! — воскликнул Хоукмун. — Значит, поделись со мной своими предположениями, Эрикёзе, это ведь всего лишь предположения.

— Кажется, одно из его имен Буреносец, — сказал ему воин со шрамом.

— Теперь мне понятно, почему я так испугался меча Элрика, — отозвался Хоукмун.

Больше они об этом не говорили.

Часть третья

В которой выясняется, что

множество разных вещей

на самом деле одно и то же

Глава первая

Узники в тенях

— Мы прямо как призраки, да?

Эрикёзе лежал на куче битых камней и смотрел на красное

неподвижное солнце.

— Беседа привидений… — Он улыбнулся, чтобы показать — это пустой треп, просто скоротать время.

— Я голоден, — заявил Хоукмун. — И это доказывает мне две вещи: я сделан из обычной плоти и крови, и прошло уже много времени с тех пор, как наши товарищи вернулись на корабль.

Эрикёзе принюхался к прохладному воздуху.

— Ага. И теперь я спрашиваю себя, зачем я тут остался. Может, наша судьба сгинуть здесь, а? Какая ирония! Искали Танелорн — вот вам, пожалуйста, живите во всех Танелорнах сразу. Может, это всё, что осталось?

— Подозреваю, что нет, — сказал Хоукмун. — Мы где–нибудь обязательно найдем ворота в нужные нам миры.

Хоукмун сидел на плече рухнувшей статуи, пытаясь высмотреть среди множества теней хотя бы одну знакомую.

В нескольких ярдах поодаль Джон ап-Рисе и Эмшон из Аризо искали среди обломков камней какую–то коробку, которую Эмшон, как он утверждал, видел, когда они шли на битву с Агаком и Гагак, и в которой, уверял он Джона ап-Рисса, наверняка лежит что–то ценное. Брут из Лашмара, которому стало немного лучше, стоял рядом, но искать не помогал.

И именно Брут чуть позже заметил, что несколько теней, до сих пор бывших неподвижными, зашевелились.

— Смотри, Хоукмун, — сказал он. — Неужели город оживает?

В целом город остался таким как прежде, но на одном маленьком участке, где на фоне грязной белой стены разрушенного храма вырисовывался силуэт какого–то особенно красивого и изящного строения, закопошились тени трех или четырех человек. И это по–прежнему были только тени — людей, отбрасывающих их, они не видели. Хоукмуну всё это напоминало однажды виденное представление, в котором марионетками управляли из–за ширмы.

Эрикёзе, вскочив на ноги, кинулся к этому месту, Хоукмун тут же бросился за ним, остальные присоединились, хотя и не так быстро.

И теперь они различали едва слышные звуки: бряцанье оружия, крики, шарканье сапог по камням.

Эрикёзе остановился, когда его собственная тень почти сравнялась по высоте с местными призраками. Он осторожно протянул руку, чтобы коснуться одного из них, шагнул вперед.

И исчез!

От него осталась одна лишь тень. И присоединилась к остальным. Хоукмун видел, как эта тень выхватила меч и бросилась в атаку, встав рядом с другой тенью, показавшейся ему знакомой. То была тень человека ростом примерно с Эмшона из Аризо, который наблюдал это призрачное представление с широко разинутым ртом и остекленевшим взглядом.

Затем движения сражающихся снова начали замедляться. Хоукмун соображал, как ему спасти Эрикёзе, когда богатырь появился снова, волоча кого–то за собой. Оставшиеся тени вновь замерли.

Эрикёзе тяжело дышал. Кожу человека, которого он прихватил с собой, усеивали мелкие порезы, но он, кажется, не сильно пострадал. Он улыбался во весь рот от облегчения, смахивая белую пыль с рыжеватой шерсти, которая покрывала его тело, затем убрал в ножны меч и утер усы тыльной стороной кисти, похожей на звериную лапу. Это был Оладан. Оладан из Булгарских гор, родич горных великанов, ближайший друг Хоукмуна, участвовавший в большинстве его славных походов. Оладан, который погиб в Лондре, которого Хоукмун видел рядом с призраком на болотах Камарга, а затем на палубе «Королевы Романии», когда он храбро набросился на хрустальную пирамиду барона Калана, после чего и исчез.

— Хоукмун! — От радости при виде старого друга Оладан забыл обо всем на свете. Он кинулся к герцогу Кёльнскому и сгреб его в объятия.

Хоукмун смеялся от счастья. Потом поглядел на Эрикёзе.

— Я не знаю, как ты его спас, но я тебе так благодарен!

Эрикёзе, которому передалась их радость, тоже засмеялся.

— Сам не знаю, как я его спас! — Он покосился на вновь замершие тени. — Я оказался в мире едва ли более материальном, чем этот. И помог отбить нападение тех, кто атаковал твоего друга, затем от отчаяния, поскольку наши движения там стали совсем вялыми, я отступил назад, — и вот мы снова здесь!

— Как же ты оказался в этом месте, Оладан? — спросил Хоукмун.

— Моя жизнь сделалась совершенно сумбурной, а приключения просто невероятными с того момента, как я видел тебя в последний раз на палубе корабля, — сказал Оладан. — Какое–то время я провел в плену у барона Калана, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, хотя разум мой находился в полном порядке. Это было неприятно. Каким–то образом ко мне пришли воспоминания о моем прошлом и будущем. А потом я вдруг оказался свободен. И попал в мир, где четыре или пять враждующих сторон постоянно воевали друг с другом, я послужил в одной армии, затем в другой, так и не поняв до конца, за что они борются. Затем я снова оказался в Булгарских горах в лапах медведя и кое–как вырвался.

Потом меня занесло в мир металла, где я оказался единственным существом из плоти среди огромного множества разнообразных машин. Одна из этих машин (у нее имелась некоторая склонность к философии) едва не уничтожила меня, но меня защитил Орланд Фанк — помнишь его? — и привел в мир, откуда я только что спасся. Мы с Фанком искали там Рунный посох, в этом мире воюющих городов. Я выполнял поручение Фанка в самом опасном квартале одного из этих городов, когда на меня насело слишком много противников. Я был на волосок от смерти, когда вдруг снова оцепенел. И это состояние длилось много часов или лет (этого я никогда не узнаю), пока меня не спас твой товарищ. Скажи мне, Хоукмун, что сталось с нашими друзьями?

— Это долгая история и почти лишенная смысла, поскольку большинство событий мне и самому непонятны, — сказал ему Хоукмун. Он изложил вкратце свои приключения, рассказал о графе Брассе, Иссельде и пропавших детях, о победе над Тарагормом и бароном Каланом, о том, какие потрясения и разрушения их безумная жажда мести и козни вызвали в мультивселенной, завершив словами: — Но о Д’Аверке и Божентале мне нечего тебе рассказать. Они исчезли примерно так же, как ты. Подозреваю, дальнейшие их приключения похожи на твои. Но ведь самое главное, что ты столько раз спасался от неизбежной смерти, правда?

— Да, — согласился Оладан. — Мне казалось, у меня есть какой–то сверхъестественный покровитель, хотя я и подустал от того, что меня швыряют с места на место, из огня да в полымя! Что же в итоге? — Пригладив усы, он огляделся по сторонам, вежливо кивнув Бруту, Джону и Эмшону, которые рассматривали его со сдержанным изумлением. — Кажется, самое главное, что мне снова позволили присоединиться к тебе. А где Фанк?

— Я оставил его в замке Брасс, хотя он ни словом не обмолвился о встрече с тобой. Он наверняка отправился оттуда на поиски Рунного посоха, тогда тебя и нашел. — Хоукмун выложил всё, что знал о природе острова, на котором они теперь оказались.

Выслушав его, Оладан только поскреб рыжую шерсть на голове да пожал плечами. Пока Хоукмун завершал объяснения, он рассматривал свою порезанную куртку и разодранный килт, оценивая многочисленные запекшиеся раны.

— Что ж, друг Хоукмун, — произнес он рассеянно, — я вполне доволен тем, что оказался рядом с тобой. А поесть здесь ничего нет?

— Ничегошеньки, — с чувством отозвался Джон ап-Рисс. — Мы тут с голоду поумираем, если не найдем какую–нибудь дичь. Но, кажется, из всех живых существ на этом острове только мы.

И, словно в ответ на его сетования, с другой стороны города до них донесся вой. Все повернули головы на этот звук.

— Волк? — спросил Оладан.

— Думаю, человек, — сказал Эрикёзе. Он до сих пор не убрал меч в ножны и теперь указал куда–то его острием.

В их сторону, перепрыгивая через камни и огибая развалины башен, бежал Ашнар Рысь. Варвар мчался, высоко вскинув собственный меч над головой, глаза его сверкали безумием, вплетенные в косы кисточки бешено плясали по плечам. Хоукмун решил, что он спасается от нападения, но потом увидел, что за Ашнаром гонится высокий краснолицый человек в шапочке и килте: заплетенные в косу волосы хлопали его по спине, меч в ножнах бил по бедру.

— Орланд Фанк! — воскликнул Оладан. — Почему он гонится за этим дикарем?

Теперь Хоукмун слышал крики Фанка:

— Эй, вернись! Иди сюда, приятель! Я ничего тебе не сделаю!

В следующий миг Ашнар споткнулся и упал, заскулил и пополз по грязным камням. Фанк нагнал его, вынул оружие у него из руки, схватил за косы и развернул к себе лицом.

Хоукмун прокричал:

— Он не в себе, Фанк! Будь с ним поласковее!

Фанк обернулся.

— О, кого я вижу, сэр Хоукмун? И Оладан? А я всё думал, что с тобой случилось, смылся от меня, да?

— Почти, — веско отвечал родич горных великанов, — укрылся в объятиях сестренки Смерти, к которой ты меня послал, мастер Фанк.

Фанк ухмыльнулся, выпуская косы Ашнара.

Варвар даже не попытался подняться на ноги, он просто лежал на земле и стонал.

— Что тебе сделал этот человек? — сурово спросил у Фанка Эрикёзе.

— Ничего. Просто в этом угрюмом местечке мне не встретилось других людей. Я всего лишь хотел поговорить с ним. Но когда я подошел, он вдруг взвыл и пустился наутек.

— Как ты попал в это место? — продолжал Эрикёзе.

— Случайно. В поисках некоего артефакта мне пришлось пройти через несколько из множества планов Земли. Я слышал, что Рунный посох может оказаться в одном городе, который иногда называют Танелорном. Я искал Танелорн. Поиски привели меня к одному магу в том мире, где я наткнулся на юного Оладана. Маг был весь из металла, он сумел проложить мне путь на следующий план, где мы с Оладаном и потеряли друг друга. Я отыскал ворота, вошел, и вот я здесь…

— Так давай же поспешим обратно к твоим воротам, — с жаром предложил Хоукмун.

Орланд Фанк покачал головой.

— Не выйдет, они захлопнулись у меня за спиной. Кроме того, мне бы не хотелось возвращаться в тот враждебный мир. Так что же, это, значит, не Танелорн?

— Это все Танелорны сразу, — пояснил Эрикёзе. — Во всяком случае, нам так кажется, мастер Фанк. По крайней мере, это то, что от них осталось. Только может ли город, в котором мы оказались, зваться Танелорном?

— Когда–то звался, — начал Фанк. — То есть так сказано в предании. Но однажды сюда пришли люди, которые стали использовать его возможности для собственной выгоды, и Танелорн умер, сменившись на свою полную противоположность.

— Значит, Танелорн может умереть? — Брут из Лашмара выглядел совершенно несчастным. — Он же неуязвим…

— Только если его обитатели сумеют отказаться от той гордости, которая уничтожает любовь, так я слышал, во всяком случае. — Орланд Фанк казался смущенным. — Тогда и они сами становятся неуязвимыми.

— Любой город был бы лучше этой свалки утраченных идеалов, — заявил Эмшон из Аризо, показывая, что, хоть он и согласен с идеей Орланда Фанка, она не произвела на него особого впечатления. Похожий на гнома воин дернул себя за усы и еще немного поворчал себе под нос.

— Значит, здесь собраны все «провальные» версии, — подытожил Эрикёзе. — Мы стоим посреди руин надежды. На пустоши подорванной веры.

— Я бы предположил именно это, — отозвался Фанк. — Но все равно должна найтись дорога в тот Танелорн, который не пал жертвой, место, где граница совсем тонкая. И ее–то мы и должны сейчас поискать.

— Но как нам понять, что именно мы ищем? — рассудительно поинтересовался Джон ап-Рисс.

— Ответ на этот вопрос внутри нас, — проговорил Брут чужим голосом. — Так мне когда–то объяснили. Ищи Танелорн внутри себя, так сказала мне одна старая женщина, когда я спросил ее, где мне найти этот легендарный город и познать покой. Я пропустил ее слова мимо ушей как пустую болтовню, в лучшем случае философские умствования, но я начинаю понимать, что она дала мне тогда практический совет. Мы же, господа, потеряли Надежду с большой буквы, а Танелорн распахнет свои ворота только тем, кто надеется. Вера бежит от нас, но веру необходимо обрести до того, как мы сможем увидеть нужный нам Танелорн.

— Кажется, ты говоришь дело, Брут из Лашмара, — согласился Эрикёзе. — Даром что я в последнее время привык носить солдатский доспех цинизма, но я понимаю тебя. Вот только как могут смертные надеяться там, где между собой спорят боги, где войны ведут те, кого мы хотим уважать?

— Когда боги умирают, уважайте себя, други мои, — пробурчал Орланд Фанк. — Ни богов, ни их примера не нужно тем, кто уважает себя и, следовательно, уважает окружающих. Боги хороши для детей, для маленьких, испуганных людишек, для тех, кто не желает нести ответственность за себя и за своих близких.

— Точно! — Меланхолическая физиономия Джона ап-Рисса почти сияла. Все они воспрянули духом. Они смеялись, глядя друг на друга.

А потом Хоукмун вынул из ножен меч, указал вверх, на замершее в одной точке солнце, и прокричал:

— Пришла Смерть для богов и Жизнь для людей! Пусть Повелители Хаоса и Порядка поубивают друг друга в бессмысленной драке. Пусть Космический Балансир раскачивается, как ему заблагорассудится, на наших судьбах это никак не отразится.

— Никак! — выкрикнул Эрикёзе, тоже взмахивая мечом. — Никак!

И Джон ап-Рисс, и Эмшон из Аризо, и Брут из Лашмара — все они выхватили оружие и повторили этот крик.

Только Орланд Фанк не спешил. Он одернул на себе одежду. Провел пальцами по лицу.

Затем, покончив со своим нервным ритуалом, оркнеец спросил:

— Значит, никто из вас не поможет мне искать Рунный посох?

И чей–то голос проговорил за спиной Орланда Фанка:

— Отец, тебе больше не нужно искать.

Там сидел ребенок, которого Хоукмун видел в Днарке, тот, который превратился в чистую энергию, чтобы вселиться в Рунный посох, когда Шенегар Тротт, граф Сассекский, пытался его украсть. Тот самый, кого называли духом Рунного посоха, Джехамия Коналиас. Мальчик лучезарно улыбался, смотрел дружелюбно.

— Приветствую всех вас, — сказал он. — Вы призвали Рунный посох.

— Мы его не призывали, — возразил Хоукмун.

— Ваши сердца призывали его. А теперь вот вам ваш Танелорн.

Мальчик раскинул руки, и, пока он разводил их в стороны, город начал изменяться. Небосклон окрасился в цвета радуги. Солнце задрожало и вспыхнуло золотом. Башенки, стройные, словно иглы, вознеслись в сияющий воздух, и краски сверкали, чистые и прозрачные, и несказанная тишина опустилась на город, тишина умиротворения.

— Вот ваш Танелорн.

Глава вторая

В Танелорне

— Идемте, я вам покажу страницу истории, — предложил мальчик. И он повел воинов по тихим улицам, где люди здоровались с ними с дружелюбной степенностью.

Если город сиял, то это сияние оказалось таким тонким, что его источник не представлялось возможным определить. Если он имел какой–то цвет — то тот оттенок белого, какой встречается у белого нефрита, а поскольку белый содержит в себе все цвета, то этот город переливался всеми цветами. Он полнился жизнью, счастьем, умиротворением. Здесь жили целые семьи, здесь трудились художники и ремесленники, здесь сочинялись книги — город процветал. И в здешней гармонии не чувствовалось скуки или фальшивого спокойствия тех, кто отказывается от телесных радостей и пищи для ума. Это был Танелорн.

Это наконец–то был Танелорн, возможно, образец для всех остальных многочисленных Танелорнов.

— Мы в центре города, — рассказывал мальчик, — в тихом, не подверженном изменениям центре мультивселенной.

— Каким богам здесь поклоняются? — спросил Брут из Лашмара, совершенно успокоившийся.

— Никаких богов, — заявил ребенок. — Они здесь не нужны.

— Поэтому, как говорят, они и ненавидят Танелорн? — Хоукмун шагнул в сторону, чтобы дать дорогу какой–то очень старой даме.

— Возможно, — согласился мальчик. — Ибо гордыня не терпит, когда ее игнорируют. Здесь, в Танелорне, гордость иного сорта — эта гордость предпочитает, чтобы на нее не обращали внимания.

Он вел их мимо высоких башен и прекрасных зубчатых стен, через парки, где играли счастливые дети.

— Но они же играют в войну, даже здесь! — воскликнул Джон ап-Рисс. — Даже здесь!

— Так дети учатся, — пояснил Джехамия Коналиас. — И если они учатся как следует, то поймут достаточно, чтобы во взрослой жизни отречься от войны.

— Но ведь боги тоже играют в войну, — заметил Оладан.

— Значит, они просто дети, — заявил мальчик.

Хоукмун заметил, что Орланд Фанк заливается слезами, хотя и не кажется при этом несчастным.

Они вышли на свободный от строений участок, оказавшись посреди подобия амфитеатра, стены которого образовывали три ряда статуй чуть выше человеческого роста. Все статуи имели тот же цвет, что и сам город, кажется, все они мерцали подобием жизни. В первом ряду статуй находились одни только воины, и во втором в основном обнаружились воины, третий ряд состоял из женских статуй. Кажется, каменных фигур собрались здесь тысячи, они выстроились громадным кругом под висевшим высоко в небе солнцем, красным и неподвижным, таким же, как на острове, только здешний красный цвет казался мягким, и небо было теплое, светло–голубое. Создавалось ощущение, как будто здесь наступает вечер — всегда.

— Смотрите же, — обратился к ним ребенок. — Смотрите, Хоукмун, Эрикёзе. Вот они вы. — Он поднял руку в тяжелом раззолоченном рукаве и указал на первый ряд статуй, и в руке у него был тускло–черный посох, в котором Хоукмун узнал Рунный посох. И он впервые за всё время заметил, что руны, вырезанные на нем, несколько напоминают руны на мече Элрика, на Черном Мече, на Буреносце.

— Посмотрите на их лица, — сказал ребенок. — Смотри, Эрикёзе, смотри, Хоукмун, смотри, Вечный Воитель.

Хоукмун смотрел и видел у статуй знакомые лица. Он увидел Корума, увидел Элрика, услышал, как Эрикёзе бормочет:

— Джон Дейкер, Урлик Скарсол, Асквиол, Обек, Арфлейн, Валадек… Они все здесь… все, кроме Эрикёзе…

— И Хоукмуна, — добавил Хоукмун.

Орланд Фанк сказал:

— В их строю есть промежутки. Почему так?

— Они ждут, чтобы их заполнили, — сказал мальчик.

Хоукмун содрогнулся.

— Все они воплощения Вечного Воителя, — сказал Орланд Фанк. — А также их товарищи, их супруги. Все в одном месте. Зачем мы здесь, Джехамия?

— Потому что Рунный посох призвал нас.

— Я больше ему не служу! — сказал Хоукмун. — Это принесло мне много горя.

— Тебе и не нужно ему служить, кроме как одним–единственным способом, — примиряюще произнес мальчик. — Он послужит тебе. Ты его призвал.

— Говорю же тебе, мы его не звали.

— А я говорю тебе, что его призвали ваши сердца. Вы отыскали ворота в Танелорн, вы открыли их, вы позволили мне присоединиться к вам.

— Всё это мистическая болтовня самого возмутительного толка! — взорвался Эмшон из Аризо. И развернулся, чтобы уйти.

— И всё же это правда, — отозвался ребенок. — Вера расцвела внутри вас, когда вы стояли на тех руинах. Не Вера в какой–то идеал, или в богов, или в судьбу мира, но Вера в себя. Это та сила, которая способна победить любого врага. И это единственная сила, способная призвать друга, каким я для вас и являюсь.

— Но это справедливо по отношению к героям, — заметил Брут из Лашмара. — А я‑то не герой, мальчик, и эти двое тоже.

— Конечно, решать вам самим.

— Я простой солдат, человек, совершивший множество ошибок… — начал Джон ап-Рисс. Он вздохнул. — Я искал всего лишь покой.

— И ты нашел его. Ты нашел Танелорн. Но разве тебе не хочется своими глазами увидеть, чем закончились ваши испытания на острове?

Джон ап-Рисс устремил на ребенка недоуменный взгляд. Дернул себя за нос.

— Ну…

— По меньшей мере, ты это заслужил. Это не повредит тебе, воин. Джон ап-Рисс пожал плечами, и его жест повторили Эмшон и Брут.

— Наши испытания? А они как–то связаны с нашими поисками? — Хоукмун стал весь внимание. — И был ли в них какой–то иной смысл?

— То был последний великий подвиг Вечного Воителя во имя человечества. Круг замкнулся, Эрикёзе. Ты понимаешь, о чем я?

Эрикёзе склонил голову.

— Понимаю.

— И пришло время, — продолжал ребенок, — для самого последнего деяния, которое освободит всех вас от проклятия.

— Освободит?

— Да, Эрикёзе, свобода для Вечного Воителя и тех, кому он служил за долгие века.

На лице Эрикёзе отразилась робкая надежда.

— Но это по–прежнему необходимо заслужить, — предупредил дух Рунного посоха. — Пока еще.

— Как же я могу это заслужить?

— Это ты скоро узнаешь. А пока что — смотри. И ребенок указал посохом на статую Элрика. И они смотрели.

Глава третья

Смерти бессмертных

Они смотрели, как одна из статуй сошла с возвышения, лицо пустое, конечности негнущиеся, но понемногу к ней возвращались свойства плоти (пусть и мертвенно–бледной плоти), доспех почернел, и вот перед ними уже стоял настоящий человек, но, хотя лицо его ожило, он не видел их.

Картина вокруг изменилась до неузнаваемости. Хоукмун ощутил, как что–то внутри подталкивает его всё ближе и ближе к тому, кто недавно был статуей. Их лица уже едва не соприкасались, однако тот, другой, по–прежнему не сознавал присутствия Хоукмуна.

А потом Хоукмун стал смотреть глазами Элрика. Хоукмун был Элрик. Эрикёзе был Элрик.

Он выдергивал Черный Меч из тела своего лучшего друга. При этом он рыдал. Наконец меч вышел из мертвого тела и отлетел в сторону, упав со странным, приглушенным возгласом. Он увидел, как меч подползает, приближаясь к нему. Меч остановился, наблюдая.

Он поднес к губам большой рог и сделал глубокий вдох. Если раньше он был слабым, то теперь ему хватало сил, чтобы дуть в этот рог. Сила иного рода наполняла его.

Он извлек из рога одну ноту, один оглушительный звук. Затем над каменной равниной повисла тишина. Тишина ждала в высоких дальних горах.

В небесах начала вырисовываться тень. Тень выглядела огромной, а в следующий миг она была уже вовсе не тень, проступили очертания, затем внутри контура начали проявляться детали. То оказалась громадная рука, и эта рука держала весы, чаши которых ходили ходуном. Однако понемногу чаши успокаивались, пока наконец Балансир не уравновесился.

Это зрелище немного облегчило горе, какое он переживал. Он выронил рог.

— Ну, хоть что–то, по крайней мере, — услышал он собственный голос, — и если это просто иллюзия, то утешительная.

Но теперь, обернувшись, он увидел, что меч взмыл в воздух сам собой. И угрожал ему.

— БУРЕНОСЕЦ!

Клинок вонзился в его тело, вошел в сердце. Клинок выпил его душу. Слезы катились из его глаз, пока клинок пил; он знал, что отныне часть его существа никогда не будет знать покоя.

Он умер.

Он откатился от своего упавшего тела и снова стал Хоукмуном. Он снова стал Эрикёзе…

Два воплощения одного и того же наблюдали, как меч высвобождается из тела последнего из Светлых Императоров. Они наблюдали, как меч начинает менять форму: хотя внешне он сохранился, он превратился в человека, стоящего над противником, которого только что поверг.

Это было то же самое существо, какое Хоукмун повстречал на Серебряном мосту, тот самый человек, которого он видел на острове. И этот человек улыбался.

— Прощай, друг, — сказал человек. — Я был в тысячу раз более жесток, чем ты!

Он взмыл в небо со зловещим хохотом, в котором не было и намека на веселье. Он издевался над Космическим Балансиром, своим заклятым врагом.

Он исчез, и вся сцена исчезла, а статуя принца Мелнибонэ снова стояла на возвышении.

Хоукмун дышал так, словно его только что вытащили из воды. Сердце бешено колотилось.

Он увидел, как исказилось лицо Оладана, какое потрясение отразилось у него в глазах; он увидел, как хмурится Эрикёзе, как Орланд Фанк потирает подбородок. Он увидел безмятежное лицо ребенка. Он увидел Джона ап-Рисса, Эмшона из Аризо и Брута из Лашмара и понял, что те не наблюдали картины, потрясшей остальных.

— Итак, всё подтвердилось, — звучно произнес Эрикёзе. — То существо и меч — одно и то же.

— Чаще всего, — уточнил ребенок. — Иногда внутри меча дух обитает не целиком. Канаяна не был цельным мечом.

Ребенок вскинул руку.

— Смотрите дальше.

— Нет, — сказал Хоукмун.

— Смотрите дальше, — повторил ребенок.

Еще одна высокая статуя сошла с места.

Человек был красив, но у него имелся только один глаз и одна кисть руки. Он успел познать любовь и успел познать горе, и любовь научила его, как справляться с горем. Черты его лица излучали спокойствие. Где–то вдалеке шумело море. Он уже вернулся домой.

Хоукмун снова ощутил, как его затянуло внутрь картины, и он знал, что Эрикёзе тоже затянуло. Корум Джайлен Ирсей, Принц в Алом Плаще, последний из вадхагов, кто отказался бояться красоты и был ею сражен, кто отказался бояться своего брата и был предан, кто отказался бояться арфы и был ею убит, кто был изгнан из места, которому не принадлежал, наконец вернулся домой.

Он выбрался из леса и остановился на морском берегу. Прилив скоро закончится и откроется дорога, ведущая на гору Мойдель, где он некогда был счастлив с женщиной из народа мабден, который живет так мало, вот и его возлюбленная тоже умерла, оставив его безутешным (ведь от таких союзов редко рождаются дети).

Воспоминания о Медб стирались, но вот память о Ралине, маркграфине Востока, померкнуть не могла.

Дорога на дамбе открылась, и он двинулся в путь. Замок на горе Мойдель уже заброшен, это ясно. Он выглядел заброшенным. Ветер носился между башнями, но то был дружелюбный ветер.

На другом конце дороги, при входе во двор замка, он увидел того, кого узнал: кошмарное создание иссиня–зеленого цвета, с четырьмя короткими ногами, четырьмя могучими руками, грубо вытесанной головой, лишенной носа, — ноздри были просто дырками на лице — с широченным, растянутым в ухмылке ртом, полным острых зубов, и с многогранными, словно у мухи, глазами. На ремне у него висели диковинного вида мечи. То был Потерянный бог Кулл.

— Привет тебе, Корум.

— Привет, Кулл, убийца богов. Где твой брат? — Он был рад видеть старинного, пусть и невольного, союзника.

— Корпит над своими изобретениями. Мы заскучали и уже готовы покинуть мультивселенную. Здесь нет для нас места, как нет места и для тебя.

— Это мне говорили.

— Мы отправляемся в очередное путешествие, по крайней мере, до начала следующего Слияния. — Кулл указал на небо. — Нам надо поторопиться.

— Куда отправитесь?

— Есть другое место, место, покинутое теми, кого ты уничтожил здесь, место, где всё еще есть польза от богов. Не желает ли Корум пойти с нами? Воителю придется остаться, но Корум может пойти.

— Разве они не одно целое?

— Они одно целое. Но есть то, что не входит в целое, что является только Корумом, и он может пойти с нами. Нас ждет приключение.

— Я устал от приключений, Кулл.

Потерянный бог ухмыльнулся.

— Подумай. Нам нужен талисман на удачу. Нам нужна та сила, какой ты обладаешь.

— И что же это за сила?

— Сила Человека.

— Это–то и нужно всем богам, верно?

— Да, — согласился Кулл, хотя и с неохотой, — но некоторым она нужна больше, чем остальным. У Ринна и Кулла есть Ринн и Кулл, но нам было бы веселее, если бы ты пошел с нами.

Корум покачал головой.

— Ты понимаешь, что тебе не жить после Слияния?

— Я понимаю, Кулл.

— Ия надеюсь, ты теперь понимаешь, что это не я на самом деле убил Повелителей Порядка и Хаоса?

— Кажется, да.

— Я всего лишь завершил работу, начатую тобой, Корум.

— Как ты добр.

— Я говорю правду. Я тщеславный бог, я не питаю теплых чувств ни к кому, кроме Ринна. Но мне можно верить почти во всем. Уходя, я оставляю тебе правду.

— Благодарю тебя, Кулл.

— Прощай. — Грубо вытесанная фигура исчезла.

Корум прошел через двор, через пыльные залы и коридоры замка, поднялся на высокую башню, откуда было видно море. Он знал, что Лаум–ан–Эш, эта чудесная земля, теперь лежит на дне, лишь отдельные фрагменты до сих пор возвышаются над волнами. И он вздохнул, но не чувствовал себя при этом несчастным.

Он увидел, как в его сторону скачет по волнам кто–то черный с широкой ухмылкой на лице и не внушающим доверия взглядом.

— Корум? Корум?

— Я тебя знаю, — сказал Корум.

— Можно мне погостить у тебя, Корум? Я многое могу для тебя сделать. Я стану твоим слугой, Корум.

— Мне не нужен слуга.

Некто замер над морем, покачиваясь в ритме движения волн.

— Впусти меня в замок, Корум.

— Я не зову гостей.

— Я могу привести к тебе тех, кого ты любишь.

— Они и так со мной. — И Корум стоял на зубчатой стене, потешаясь над черным, который лишь злобно косился и фыркал. А потом Корум прыгнул, чтобы тело его ударилось о скалы у подножья горы Мойдель и чтобы дух его стал свободен от всего.

А черный взревел от ярости, от отчаяния и еще от страха…

— Он ведь последнее порождение Хаоса, верно? — спросил Эрикёзе, когда картина померкла и статуя Корума вернулась на место.

— В этом обличии да, — сказал ребенок, — несчастное создание.

— Я так часто встречал его, — продолжал Эрикёзе. — Иногда он служил добру…

— Но ведь Хаос и не есть совершенное зло, — заметил ребенок. — Как и Порядок не абсолютное добро. Это примитивное разделение, в лучшем случае они представляют собой всего лишь предпочтения, свойственные конкретным мужчинам и женщинам. Существуют другие элементы…

— Ты говоришь о Космическом Равновесии? — уточнил Хоукмун. — О Рунном посохе?

— Назовешь это Сознанием, да? — вставил Орланд Фанк. — Но сможешь ли ты назвать это Терпимостью?

— Все это примитивно, — настаивал ребенок.

— И ты признаешь это? — Оладан был изумлен. — В таком случае чем их заменить, что будет лучше?

Ребенок улыбнулся, но ничего не ответил.

— Хотите еще посмотреть? — спросил он Хоукмуна и Эрикёзе. Те замотали головами.

— Эта черная фигура постоянно нам угрожает, — сказал Хоукмун. — Замышляет нас уничтожить.

— Ему нужны ваши души, — пояснил ребенок.

Джон ап-Рисс произнес спокойно:

— В Йеле, в деревнях, ходят легенды об этом создании. Кажется, его зовут Сейтанн?

Ребенок пожал плечами.

— Стоит дать ему любое имя, и сила его увеличивается. Оставь его без имени, и сила его слабеет. Я зову его Страх. Величайший враг человечества.

— Но он хороший друг тех, кто использует его, — заметил Эмшон из Аризо.

Оладан уточнил:

— До поры до времени.

— Вероломный друг, даже для тех, кому он помогает больше всего, — сказал ребенок. — О, как же он мечтает, чтобы его впустили в Танелорн!

— Он не может войти?

— Сейчас сможет, но только потому, что он пришел меняться.

— И что же он меняет? — спросил Хоукмун.

— Души, как я уже говорил. Души. Смотрите, сейчас я его впущу. — И ребенок, кажется, лишился обычного спокойствия, когда взмахнул своим посохом. — Он пришел сюда прямиком из лимба.

Глава четвертая

Пленники меча

— Я Меч! — заявил черный. Он легкомысленно махнул рукой на собрание статуй вокруг них. — Они были моими когда–то. Я владел мультивселенной.

— Ты был лишен права наследования, — сказал ребенок.

— Тобой? — усмехнулся черный.

— Нет, — ответил ребенок. — У нас общая судьба, как ты и сам прекрасно знаешь.

— Ты не можешь вернуть мне то, чем я должен владеть, — заявил черный. — Где они? — Он огляделся по сторонам. — Где?

— Я еще не призывал их. А где?..

— Товары на обмен? Их я покажу, когда буду уверен, что у тебя имеется то, что мне нужно. — В знак приветствия он улыбнулся Хоукмуну и Эрикёзе, заметив мимоходом, ни к кому в особенности не обращаясь: — Я так понимаю, что все боги мертвы.

— Двое спаслись бегством, — сказал ребенок. — Остальные мертвы.

— Значит, остались только мы.

— Да, — подтвердил ребенок. — Меч и посох.

— Созданные в начале начал, — вставил Орланд Фанк, — после первого Слияния.

— Не многие смертные знают об этом, — заметил черный. — Мое тело было создано, чтобы служить Хаосу, а его — Равновесию, остальные служили Порядку, но только их больше нет.

— И что же вместо них? — спросил Эрикёзе.

— Это пока еще не решено, — заявил черный. — Я пришел сюда, чтобы обменять свое тело. Любое воплощение подойдет, или оба сразу.

— Но ты же Черный Меч?

Ребенок снова взмахнул посохом. Появился Джери–а–Конел в шляпе набекрень, с кошкой на плече. Он с неприкрытым изумлением уставился прямо на Оладана.

— Разве мы можем быть здесь вместе?

Оладан сказал:

— Я не знаю тебя, сэр.

— В таком случае ты не знаешь себя, сэр. — Джери поклонился Хоукмуну. — Мое почтение. Полагаю, это принадлежит тебе, герцог Дориан. — Он держал что–то двумя руками и теперь шагнул, чтобы отдать это Хоукмуну, но ребенок сказал:

— Стой! Покажи сначала ему.

Джери–а–Конел выдержал театральную паузу, окидывая взглядом черную фигуру.

— Показать ему? Разве я должен? Этому нытику?

— Покажи мне, — прошептал черный. — Прошу тебя, Джери–а–Конел.

Джери–а–Конел погладил ребенка по голове, так дядюшка приветствует любимого племянника.

— Как поживаешь, кузен?

— Покажи ему, — повторил ребенок.

Джери–а–Конел опустил руку на рукоять меча, выставил вперед одну ногу, выдвинул локоть, задумчиво оглядел черного, а затем неожиданным жестом фокусника раскрыл ладонь.

Черный зашипел. Глаза его засверкали.

— Черный Камень! — ахнул Хоукмун. — У тебя Черный Камень.

— Камень подойдет, — поспешно проговорил черный. — Вот…

Появились двое мужчин, две женщины и двое детей. Они были связаны золотыми цепями, путами из золотого шелка.

— Я хорошо с ними обращался, — заявил тот, кто считал себя Мечом.

Один из мужчин, высокий, стройный, с апатичными движениями и в щегольском наряде, поднял руки с цепями.

— Ого, — сказал он, — какая роскошь!

Хоукмун узнал всех, кроме одной женщины. И теперь его переполнял ледяной гнев.

— Иссельда! Ярмила и Манфред! Д’Аверк! Боженталь! Как вы оказались в плену у этого существа?

— Это долгая история… — начал Гюйам Д’Аверк, но его голос заглушил Эрикёзе, Эрикёзе, радостно закричавший:

— Эрмижад! Моя Эрмижад!

Женщина, которой Хоукмун не знал, принадлежала к тому же народу, что и Элрик с Корумом. Она была прекрасна, как и Иссельда, только по–своему. И вообще в этих двух женщинах, таких разных внешне, ощущалось сильное сходство.

Боженталь с бесстрастным лицом взирал на всё вокруг.

— Значит, мы наконец–то в Танелорне.

Женщина по имени Эрмижад рванулась в своих оковах, пытаясь коснуться Эрикёзе.

— Я думал, вы в плену у Калана, — сказал Хоукмун Д’Аверку, преодолевая охватившее его смятение.

— И я так думал, но, как я понимаю, этот не вполне вменяемый господин прервал наше путешествие через лимб… — Д’Аверк изобразил негодование, а Эрикёзе сверкнул на черную фигуру глазами.

— Ты должен освободить ее!

Черный улыбнулся.

— Сначала я получу камень. Она и все остальные в обмен на камень. Таковы условия сделки.

Джери–а–Конел стиснул Черный Камень в пальцах.

— Почему бы тебе самому не забрать? Ты же сильный.

— Только Герой может отдать ему, — сказал ребенок. — И он это знает.

— В таком случае я отдам ему камень, — заявил Эрикёзе.

— Нет, — сказал Хоукмун. — Если у кого–то и есть такое право, то у меня. Из–за Черного Камня я когда–то превратился в раба. По крайней мере, теперь я освобожу с его помощью тех, кого люблю.

На лице черного было написано страстное желание.

— Еще рано, — сказал ребенок.

Хоукмун не слушал его.

— Дай мне Черный Камень, Джери.

Джери–а–Конел сначала взглянул на того, кого называл кузеном, затем на Хоукмуна. Он сомневался.

— Этот камень, — негромко проговорил ребенок, — одно из воплощений одной из двух самых могущественных вещей, существующих ныне в мультивселенной.

— А второе воплощение? — спросил Эрикёзе, с тоской глядя на женщину, которую искал целую вечность.

— Второе вот, Рунный посох.

— Если Черный Камень — это Страх, что же тогда Рунный посох? — спросил Хоукмун.

— Справедливость, — пояснил ребенок, — враг Страха.

— Если вы оба обладаете такой громадной силой, — рассудительно заговорил Оладан, — тогда при чем здесь мы?

— При том, что без Человека ничего этого нет, — пояснил Орланд Фанк. — Они идут с Человеком, куда бы Он ни направился.

— Именно поэтому вы здесь, — сказал ребенок. — Мы — ваши творения.

— Но всё же вы управляете нашими судьбами. — Эрикёзе не сводил глаз с Эрмижад. — Как такое возможно?

— Потому что вы позволяете нам, — сказал ему ребенок.

— Ну ладно, «Справедливость», посмотрим, как ты держишь слово, — проговорил черный, который назывался Мечом.

— Я дал слово, что впущу тебя в Танелорн, — отозвался ребенок. — Большего я сделать не могу. Условия сделки должны обсуждать Хоукмун и Эрикёзе.

— Черный Камень в обмен на твоих пленников? Такие условия? — уточнил Хоукмун. — И что даст тебе Черный Камень?

— Он вернет ему часть силы, которую он растерял за время войны между богами, — пояснил ребенок. — И эта сила поможет ему обрести еще больше силы для себя самого, чтобы с легкостью пройти в новую мультивселенную, которая возникнет после Слияния.

— Силы, которая сослужит тебе добрую службу, — обратился черный к Хоукмуну.

— Силы, которой мы никогда не хотели, — вставил Эрикёзе.

— А что потеряем мы, если согласимся? — спросил Хоукмун.

— Лишитесь моей помощи, почти наверняка.

— Почему так?

— Этого я не скажу.

— Загадки! — воскликнул Хоукмун. — Свобода действий, в которой нет никакого смысла, как мне кажется, Джехамия Коналиас.

— Ничего не скажу, потому что уважаю тебя, — произнес ребенок. — Но если представится возможность, тогда разбей Камень посохом.

Хоукмун взял Черный Камень из рук Джери. Камень был мертвый, в нем не чувствовалось привычной пульсации, и он понимал, что в камне нет жизни, поскольку тот, кто обитал в нем, сейчас стоит перед ним в ином обличии.

— Значит, — сказал Хоукмун, — это твое обиталище.

Он протянул черному существу Черный Камень на раскрытой ладони. Цепи из золотого шелка упали с рук и ног шестерых пленников.

Заливаясь самоуверенным хохотом, светясь злобным торжеством, черный схватил Черный Камень с ладони Хоукмуна.

Хоукмун обнял детей. Он поцеловал дочь. Он поцеловал сына.

Эрикёзе сжимал Эрмижад в объятиях, не в силах заговорить.

А дух Черного Камня поднес свой приз к губам.

И проглотил Камень.

— Возьми, — поспешно сказал Хоукмуну ребенок. — Быстрее. — Он сунул в руки Хоукмуну Рунный посох.

Черное существо вопило, ликуя:

— Я — снова я! Я даже больше, чем я!

Хоукмун поцеловал Иссельду Брасс.

— Это я — снова я!

Когда Хоукмун поднял голову, дух Черного Камня уже исчез.

Хоукмун, улыбаясь, развернулся, чтобы сказать об этом ребенку, Джехамии Коналиасу. Ребенок в этот миг стоял к Хоукмуну спиной, но он повернул голову.

— Я победил, — сказал ребенок.

Его лицо совершенно переменилось. Хоукмуну показалось, что у него сейчас остановится сердце. Он едва не лишился чувств.

Лицо ребенка сохранило прежние черты, но всё же изменилось. Теперь оно светилось черной аурой. Теперь на нем читалась нечестивая радость. То было лицо существа, проглотившего Черный Камень. Лицо Меча.

— Я победил!

И тут ребенок захихикал.

А потом начал расти.

Он рос, пока не сравнялся в размерах со статуями, окружавшими людей. Его одеяние лопнуло и упало, и перед ними стоял мужчина, голый и черный, с красным ртом, полным клыков, с желтыми горящими глазами, от которого веяло неукротимой и жуткой силой.

— Я ПОБЕДИЛ!

Он озирался по сторонам, не обращая внимания на людей.

— Меч, — сказал он. — Теперь я хочу знать, где меч.

— Он здесь, — прозвучал новый голос. — Он у меня. Ты что, не видишь?

Глава пятая

Капитан и рулевой

— Его нашли в Южных Льдах, на рассвете, после того как ты в последний раз покинул этот мир, Эрикёзе. Он совершил один–единственный подвиг для человечества, который не принес выгоды ему самому, и тогда его дух был изгнан из него.

Рядом с ними стоял Капитан, глядя невидящими глазами куда–то вдаль. Рядом с Капитаном стоял его близнец, рулевой, широко разведя руки в стороны, на его развернутых ладонях лежал огромный черный меч, покрытый рунами.

— Именно это воплощение меча мы искали, — продолжал Капитан. — То было длительное испытание, и в результате мы лишились корабля.

— Но ведь, — начал Эрикёзе, — с тех пор, как мы распрощались, прошло совсем немного времени?

Капитан иронически усмехнулся.

— Не существует такой штуки как время, — сказал он, — в особенности в Танелорне, в особенности в момент Слияния Миллиона Сфер. Если бы время существовало в том виде, в каком его представляют себе люди, то как бы вы с Хоукмуном могли оказаться рядом?

Эрикёзе ничего не ответил, он лишь крепче прижал к себе свою элдренскую принцессу.

Зато черное существо проревело:

— ОТДАЙ МНЕ МЕЧ!

— Не могу, — сказал Капитан, — как ты и сам прекрасно знаешь. И ты не можешь его взять. Ты можешь обитать (или же служить обиталищем) только в одном из двух проявлений: либо меч, либо камень. Но не оба разом.

Существо заворчало, но не сделало ни шагу в сторону Черного Меча.

Хоукмун посмотрел на посох, который отдал ему ребенок, и понял, что был прав: руны на посохе такие же, как и на мече. Он обратился к Капитану:

— Кто создал эти предметы?

— Кузнецам, которые выковали меч давным–давно, примерно в начале Великого Цикла, нужен был дух, чтобы он жил внутри, делая это оружие сильнее любого другого. Они заключили уговор с этим духом, имени которого мы не называем.

Капитан повернул голову, развернувшись слепым лицом к черному существу.

— Тогда ты с радостью согласился. Было выковано два меча, и в каждый вселилось по частице тебя, но один из мечей уничтожили, и потому ты весь целиком остался жить в уцелевшем мече. Кузнецы, выковавшие его, не являлись людьми, но они работали ради людей. Они в то время искали способ победить Хаос, поскольку хранили преданность Повелителям Порядка. Они подумали, что смогут использовать Хаос, чтобы завоевать Хаос. Им предстояло узнать, что они заблуждаются…

— Так и было! — Черный ухмыльнулся. — О, еще как было!

— Тогда они сделали Рунный посох и попросили помощи у твоего брата, который служил Порядку. Они не понимали, что на самом деле вы вовсе не братья, но разные проявления одного и того же существа, теперь вновь воссоединившегося, но налитого силой Черного Камня, отчего твоя собственная темная сила многократно возросла. Похоже на парадокс…

— Парадокс, который мне кажется весьма полезным, — заявил черный.

Капитан, не обращая на него внимания, продолжал:

— Они создали Камень в попытке поймать тебя, заточить в тюрьму. Это дало Камню несметную силу, он удерживал в себе души других так же, как и твою — в точности, как это делал Меч, — но из Камня тебя можно было выпускать, как по временам из Меча…

— «Изгонять», вот более подходящее слово, — вставил черный, — потому что я люблю свое тело, этот меч. Всегда найдутся люди, готовые взять меч в руки.

— Не всегда, — возразил Капитан. — Прежде чем вернуться в свои миры, те кузнецы изготовили последний предмет, Космический Балансир, символ равенства между Порядком и Хаосом, который обладает собственной силой и помещен внутрь Рунного посоха, чтобы осуществлять Равновесие между Порядком и Хаосом. И в данный момент он способен сдержать даже тебя.

— Но только не после того, как я заполучу Черный Меч!

— Ты так долго старался обрести полную власть над человечеством, и время от времени тебе даже удавалось, на какой–то незначительный срок. Слияние происходит во множестве разных миров, во множестве разных эпох, и воплощения Вечного Воителя вершат свои великие подвиги, чтобы избавить вселенную от богов, порожденных желаниями их прародителей. А в мире, свободном от богов, ты можешь сохранить ту силу, которую так жаждешь заполучить на протяжении столетий. В одном мире ты убил Элрика, ты уничтожил Серебряную королеву в другом, ты пытался убить Корума, ты убил еще двоих, уверенных, что ты служишь им. Однако смерть Элрика освободила твой дух, а смерть Серебряной королевы вернула жизнь Земле, когда та погибала (твои интересы были соблюдены, однако интересы человечества в итоге были соблюдены вдвойне).

Ты не смог получить обратно свое «тело». Ты чувствовал, как угасает твоя сила. Благодаря опытам двух безумных ученых из мира Хоукмуна сложилась выгодная для тебя ситуация. Тебе необходим Вечный Воитель, такова твоя судьба, только вот сам Воитель больше не нуждается в тебе, потому тебе и пришлось брать заложников и торговаться с Воителем за тех, кого он любит. Теперь в тебе сила Камня, и ты захватил тело своего брата, который когда–то был сыном Орланда Фанка. Теперь ты мог бы разбить Балансир, но ты понимаешь, что гибель Весов приведет и к твоей смерти. Если только ты не найдешь пристанище, новое тело, в котором сможет укрыться твой дух.

Капитан повернул голову так, что его незрячие глаза устремились на Хоукмуна и Эрикёзе.

— Более того, — сказал он, — Меч должен находиться у какого–нибудь из воплощений Вечного Воителя, а здесь целых два таких воплощения. Как же ты заставишь кого–то из них послужить своим целям?

Хоукмун поглядел на Эрикёзе. И сказал:

— Я всегда был верен только Рунному посоху, хотя по временам и не выполнял свои обязанности.

— Если я и был верен чему–то, то только Черному Мечу, — отозвался Эрикёзе.

— Так кто же из вас возьмет Черный Меч? — живо спросил черный.

— Никому не стоит его брать, — поспешно сказал им Капитан.

— Но я теперь в силах всех здесь уничтожить, — заметило черное существо.

— Всех, кроме двух воплощений Вечного Воителя, — уточнил Капитан, — а также моего брата и меня — нам ты не причинишь вреда.

— Я уничтожу Эрмижад, Иссельду, детей, всех остальных. Я их сожру. Я заберу себе их души. — Черный разинул красную пасть во всю ширь и протянул светящуюся черным руку к Ярмиле. Девочка в ответ храбро посмотрела на него, но невольно отпрянула.

— А что станется с нами после того, как ты уничтожишь Балансир? — спросил Хоукмун.

— Ничего, — сказал черный. — Будете себе жить в Танелорне. Танелорн даже я не в силах уничтожить, но зато оставшаяся мультивселенная станет моей.

— Он говорит правду, — подтвердил Капитан. — И он сдержит слово.

— Но тогда все человечество будет страдать, кроме тех, кто в Танелорне, — сказал Хоукмун.

— Да, — согласился Капитан, — все мы будем страдать, кроме вас.

— В таком случае ему нельзя отдавать меч, — твердо заявил Хоукмун, но не смог поднять глаза на тех, кого любил.

— Человечество и так уже страдает, — сказал Эрикёзе. — Я искал Эрмижад целую вечность. Я заслуживаю награды. И я служил человечеству на протяжении целой вечности, за исключением одного раза. Я слишком долго страдал.

— И ты готов совершить преступление во второй раз? — негромко спросил Капитан.

Эрикёзе пропустил его слова мимо ушей, многозначительно глядя на Хоукмуна.

— Сила Черного Меча и сила Балансира в данный момент равны, ты ведь так сказал, Капитан.

— Верно.

— И это существо может обитать либо в Мече, либо в Камне, но не там и там сразу?

И Хоукмун понял, к чему Эрикёзе задает все эти вопросы, но лицо его осталось бесстрастным.

— Быстрее! — произнес черный у них за спиной. — Поторопитесь. Балансир воплощается!

На какое–то мгновение Хоукмуна охватило ощущение, похожее на то, что он испытал, когда они все вместе сражались с Агаком и Гагак, и он был единым целым с Эрикёзе, разделяя его мысли и чувства.

— Быстрее, Эрикёзе, — поторапливал черный. — Бери Меч!

Эрикёзе развернулся спиной к Хоукмуну, уставившись в небо.

Космический Балансир висел, сверкая на фоне небосвода, его чаши были идеально уравновешены. Он замер над огромной коллекцией статуй, над всеми воплощениями Вечного Воителя, какие когда–либо рождались, над каждой женщиной, которую когда–либо любил герой, над каждым его товарищем. И в этот момент показалось, что он угрожает им всем.

Эрикёзе сделал три шага, остановившись перед рулевым. Лица обоих мужчин были лишены всякого выражения.

— Дай мне Черный Меч, — сказал Вечный Воитель.

Глава шестая

Меч и посох

Эрикёзе опустил могучую ладонь на рукоять Черного Меча, свободной рукой подхватил клинок снизу, забирая из рук рулевого.

— Ага! — воскликнул черный. — Мы заодно!

Он поплыл к Черному Мечу, он со смехом вошел в него, и оружие завибрировало, запело, засветилось черным огнем, а сам черный исчез.

Но Хоукмун заметил, как вернулся Черный Камень. Он увидел, как Джери–а–Конел наклонился и поднял его с земли.

Лицо Эрикёзе светилось теперь собственным светом — светом ярости и боевого задора. Голос его превратился в раскатистый рев, рык торжества. Глаза горели жаждой крови, когда он, держа меч двумя руками, занес его над головой и устремил взгляд на длинное лезвие.

— Наконец–то! — воскликнул он. — Эрикёзе отомстит тому, что столько времени манипулировало его судьбой! Я уничтожу Космическое Равновесие. Этот Черный Меч поможет мне получить сполна за всю ту боль, от которой я страдал в мультивселенной на протяжении эпох! Никогда больше я не стану служить человечеству. Теперь я служу только этому мечу. И тогда я буду свободен от пут бесконечности!

А меч стонал и извивался, черный отсвет падал на воинственное лицо Эрикёзе и отражался в горящих безумным батальным огнем глазах.

— Вот теперь я уничтожу Равновесие!

И меч как будто оторвал Эрикёзе от земли, вознес в небо, поднял туда, где висел Балансир, безмятежный и, кажется, неуязвимый, а Эрикёзе, Вечный Воитель, сделался огромным, и меч темным пятном выделялся в свете с земли.

Хоукмун продолжал наблюдать происходящее, но успел сказать Джери–а–Конелу:

— Джери, Черный Камень… положи его на землю передо мной.

А Эрикёзе занес меч, держа обеими руками. И ударил.

Раздался такой звук, словно десять миллионов огромных колоколов зазвонили разом, звон был надтреснутый, как будто треснул сам космос, Черный Меч перерубил цепи, на которых висела одна из чаш, она начала падать, вторая чаша понеслась вверх, перекладина быстро закрутилась на оси.

И весь мир содрогнулся.

Широкий круг статуй зашатался, угрожая рухнуть на землю, и все, кто видел это, невольно ахнули.

А где–то что–то упало и разлетелось на невидимые осколки.

Они услышал с неба смех, но было невозможно понять: это хохочет меч или человек.

Эрикёзе, громадный и страшный, вскинул руки для второго удара.

Меч распорол небо, сверкнула молния, и грянул гром. Лезвие врубилось в цепи, на которых держалась вторая чаша, и та тоже упала.

Мир снова содрогнулся.

А Капитан прошептал:

— Вы избавили мир от богов, и теперь вы избавляете его от порядка.

— Только от Власти, — поправил Хоукмун.

Рулевой взглянул на него с пониманием и интересом.

Хоукмун перевел взгляд на землю, где лежал Черный Камень, тусклый и безжизненный. Затем он посмотрел на небо, где Эрикёзе наносил свой третий и последний удар, целясь по основанию испорченного Балансира.

И свет хлынул из трещин в останках весов, и странный, почти человеческий вопль потряс мир, и все ослепли и оглохли на время.

Но Хоукмун услышал то единственное слово, которого ждал. Он услышал, как великан Эрикёзе прокричал:

— ДАВАЙ!

И внезапно Рунный посох затрепетал, оживая в правой руке Хоукмуна, и Черный Камень тоже завибрировал, а Хоукмун вскинул руку для единственного могучего удара, единственного дозволенного ему удара.

И он опустил Рунный посох на пульсирующий камень, вложив в удар всю свою силу.

И Черный Камень разбился, завопив и застонав от ярости, но и Рунный посох в руке Хоукмуна тоже треснул, черный свет одного артефакта смешался с золотистым светом другого. Слышались крики, завывания, плач, но наконец плач затих, и перед ними повис шар из красной субстанции, который лишь тускло поблескивал, потому что сила Рунного посоха свела на нет силы Черного Меча. А потом красный шар начал подниматься к небу, всё выше и выше, пока не завис прямо над их головами.

Хоукмуну он напомнил ту звезду, которая преследовала Темный Корабль, когда они бороздили моря лимба.

А потом красный шар растаял в теплом красном сиянии самого солнца.

Черный Камень исчез. Рунный посох исчез. Были испорчены также Черный Меч и Космический Балансир. Какой–то миг их сущность пыталась укрыться сначала в Камне, затем в посохе, и ей даже удалось это на мгновение, когда один артефакт уничтожил другой, и Хоукмун смог применить второй, чтобы уничтожить первый. Именно об этом они договорились с Эрикёзе перед тем, как он взялся за Черный Меч.

И теперь что–то упало к ногам Хоукмуна.

Эрмижад бросилась на колени рядом с мертвым телом.

— Эрикёзе! Эрикёзе!

— Наконец он отомстил, — сказал Орланд Фанк. — И наконец, упокоился. Он нашел Танелорн, он нашел тебя, Эрмижад, и, найдя то, что искал, он умер за это.

Однако Эрмижад не слышала Орланда Фанка: она рыдала, она была потеряна.

Глава седьмая

Возвращение в замок Брасс

— Время Слияния почти миновало, — сказал Капитан, — и мультивселенная входит в новый цикл. Свободная от богов, свободная от того, что ты, Хоукмун, назвал бы «космической властью».

Возможно, ей никогда уже не понадобятся герои.

— Только примеры, — вставил Джери–а–Конел. Он подошел к рядам статуй, нашел свободный промежуток. — Прощайте все. Прощай, Вечный Воитель, который больше не Воитель, и особый привет тебе, Оладан.

— Куда ты уходишь, друг? — спросил родич горных великанов, почесывая рыжую шерсть на голове.

Джери остановился и снял с плеча маленькую черно–белую кошку. Он указал на пустое место между статуями.

— Иду занять свое место здесь. Ты живешь. Я живу. Прощай, на этот раз навсегда.

И он шагнул в этот промежуток, мгновенно превратившись в статую улыбчивого, задиристого человека, весьма довольного собой.

— Для меня здесь тоже есть место? — спросил Хоукмун, оборачиваясь к Орланду Фанку.

— Пока еще нет, — ответил оркнеец, беря на руки крылатую кошку Джери–а–Конела и поглаживая ее по спине. Кошка замурлыкала.

Эрмижад поднялась на ноги, она больше не плакала. Ничего не сказав остальным, она тоже шагнула в ряды статуй, отыскав свободное место. Она вскинула руку в прощальном жесте, ее тело приобрело тот же бледный оттенок, что и у стоявших вокруг каменных изваяний, и она застыла, как и они, а Хоукмун увидел, что рядом с ней стоит еще одна статуя, статуя Эрикёзе, который отдал свою жизнь, приняв Черный Меч.

— Итак, — произнес Капитан, — хочешь ли ты, Хоукмун, остаться со своими друзьями в Танелорне? Все вы заслужили это право.

Хоукмун обнял за плечи своих детей. Он видел, что они счастливы, и сам был счастлив от этого. Иссельда погладила его по щеке, улыбаясь ему.

— Нет, — сказал он, — мы возвращаемся в замок Брасс, как я думаю. Нам достаточно просто знать, что Танелорн существует. А чего хотите вы, Д’Аверк? Оладан? И ты, сэр Боженталь?

— Мне есть что тебе рассказать, Хоукмун, сидя у доброго очага, с бокалом доброго вина Камарга в руке, в окружении добрых друзей, — сказал Гюйам Д’Аверк. — В замке Брасс мои истории будут интересны, а вот народу Танелорна будет скучно выслушивать их. Я поеду с вами.

— И я, — сказал Оладан.

Один только Боженталь, кажется, не спешил отвечать. Он задумчиво посмотрел на статуи, потом обвел взглядом башни Танелорна.

— Любопытное место. Хотел бы я знать, что его породило?

— Мы породили его, — сказал Капитан, — я и мой брат.

— Вы? — Боженталь улыбнулся. — Понимаю.

— Но как же тебя зовут, сэр? — спросил Хоукмун. — Тебя и твоего брата, какие у вас имена?

— У нас только одно имя, — сказал Капитан.

А рулевой добавил:

— Нас зовут Человек.

Он взял своего брата под локоть и повел прочь от круга статуй, обратно в сторону города.

Хоукмун с родными и друзьями в молчании смотрел, как они уходят. Первым нарушил молчание Орланд Фанк, он кашлянул и сказал:

— Думаю, я останусь. Все мои дела завершены. Мои поиски окончены. Я видел, как мой сын обрел покой. Я остаюсь в Танелорне.

— И у тебя больше нет богов, которым ты мог бы служить? — спросил Брут из Лашмара.

— Боги всего лишь метафора, — заявил Орланд Фанк. — В качестве метафоры они очень даже удобны, но нельзя допускать, чтобы они становились личностями со своими правами. — Он снова кашлянул, кажется, смущенный собственными дальнейшими словами. — Вино поэзии обращается в яд, когда темой становится политика, верно ведь?

— Вас троих я приглашаю вернуться с нами в замок Брасс, — сказал Хоукмун воинам.

Эмшон из Аризо задумчиво покрутил усы и вопросительно взглянул на Джона–ап–Рисса, который, в свою очередь, посмотрел на Брута из Лашмара.

— Наше путешествие окончено, — сказал Брут.

— Мы всего лишь простые солдаты, — пояснил Джон ап-Рисс. — Ни одна история не сочтет нас героями. Я останусь в Танелорне.

— Я начинал как учитель в школе, — сказал Эмшон из Аризо. — Никогда я не мечтал попасть на войну. Но было столько бесправия, неравенства, несправедливости, что мне показалось: исправить все это можно только мечом. Я сделал всё, что смог. Я заслужил покой. Я тоже остаюсь в Танелорне. Наверное, попробую написать книгу.

Хоукмун склонил голову, принимая их выбор.

— Благодарю вас за помощь, друзья.

— А ты не останешься с нами? — спросил Джон ап-Рисс. — Разве ты тоже не заслужил право жить здесь?

— Наверное, но я очень люблю старый замок Брасс, и у меня там остался друг. Надеюсь, нам будет позволено рассказывать о том, что мы знаем, и показывать людям, как обрести Танелорн внутри себя.

— Если дать шанс, — согласился Орланд Фанк, — многие его найдут. Только боги и поклонение ложным ценностям, страх перед собственной человечностью мешают людям попасть в Танелорн.

— О, я уже опасаюсь за свою старательно взращенную индивидуальность! — засмеялся Гюйам Д’Аверк. — Есть ли на свете что–либо скучнее исправившегося циника?

— Пусть это решает королева Флана, — усмехнулся Хоукмун. — Что ж, Орланд Фанк, мы много говорим об уходе, но как же мы уйдем теперь, когда нашими судьбами не управляют сверхъестественные сущности, когда Вечный Воитель наконец–то отправился на покой?

— У меня все–таки осталось немного прежней силы, — ответил оркнеец, едва ли не оскорбленный. — И использовать ее легко, пока Сферы остаются в стадии Слияния. И поскольку я сам к этому причастен, как причастны и те семеро, которых вы встречали в еще не оформившемся мире лимба, мне вполне сподручно вернуть вас на ту дорогу, с которой вы начинали. — Его красная физиономия растянулась в улыбке, почти радостной. — Прощайте, герои Камарга. Возвращайтесь в мир, свободный от всех авторитетов. Не сомневайтесь, что единственным авторитетом в будущем для вас станет тот, что рождается из уважения к себе.

— Всегда ты был моралистом, Орланд Фанк! — Боженталь хлопнул оркнейца по плечу. — Но это настоящее искусство: выводить простую мораль в этом сложном мире!

— Только темнота нашего разума порождает все эти сложности, — заявил Орланд Фанк. — Удачи вам! — Он уже смеялся, сдвинув шапку на ухо. — Будем надеяться, что это конец трагедии.

— И начало комедии, надо полагать, — вставил Гюйам Д’Аверк, улыбаясь и покачивая головой. — Идемте, граф Брасс уже заждался нас!

И они ступили на Серебряный мост вместе с другими путниками, которые двигались туда и обратно по этой мощной магистрали, и над ними сияло яркое зимнее солнце, превращая море в расплавленное серебро.

— Наш мир! — воскликнул Гюйам Д’Аверк с явным облегчением. — Наконец, наконец–то наш мир!

Хоукмун ощутил, как заразительна радость Д’Аверка.

— Ты куда отправишься? В Лондру или Камарг?

— В Лондру, конечно, и немедленно! — сказал Д’Аверк. — В конце концов, королевство меня ждет не дождется.

— Никогда ты не был циником, Гюйам Д’Аверк, — сказала Иссельда Брасс, — и ты не сможешь убедить нас в том, что вдруг стал им. Передавай от нас приветы королеве Флане. Скажи, что мы скоро ее навестим.

Гюйам Д’Аверк размашисто поклонился.

— А от меня, конечно, привет вашему отцу, графу Брассу. Передайте, что уже скоро я буду сидеть у его очага и пить его вино. Что, в замке по–прежнему гуляют сквозняки?

— Мы приготовим комнату, подходящую для человека с хрупким здоровьем, — заверила его Иссельда. Она взяла за руки Манфреда и Ярмилу. Только теперь она заметила, что Ярмила держит что–то в руках. Оказалось, это черно–белая кошка Джери–а–Конела.

— Мне мастер Фанк подарил, мама, — сказало дитя.

— Ухаживай за ней как следует, — посоветовал ее отец, — это очень редкое животное.

— Прощаемся ненадолго, Гюйам Д’Аверк, — сказал Боженталь. — Время, проведенное нами в лимбе, кажется мне самым интересным опытом.

— Мне тоже, мастер Боженталь. Хотя до сих пор жаль, что у нас не было той колоды. — Он снова отвесил элегантный поклон. — До свидания, Оладан, самый маленький из великанов. Хотелось бы мне послушать, как ты станешь хвастать, вернувшись в Камарг.

— Боюсь, до тебя мне будет очень далеко. — Оладан пригладил усы, довольный, что ответил колкостью. — Уже с нетерпением жду твоего приезда.

Хоукмун успел ступить на сверкающую дорогу, ему не терпелось начать путешествие обратно в Камарг, где дети встретятся со своим благородным дедом.

— Лошадей купим в Карли, — сказал он. — У нас там открыт кредит. — Он обернулся к сыну. — Скажи мне, Манфред: что тебе запомнилось из ваших приключений? — Он постарался скрыть свою тревогу за сына. — Многое ли?

— Нет, папа, — весело ответил Манфред. — Я почти ничего не помню.

И он побежал вперед, взяв за руку отца и увлекая его к дальнему берегу.

Конец седьмой книги,

которая завершает долгую историю Вечного Воителя

Содержание

Майкл Муркок
Хроники замка Брасс

Пятая книга Хоукмуна Граф Брасс

Часть первая Старые друзья

Глава первая Призрак преследует Дориана Хоукмуна

Глава вторая Встреча на болоте

Глава третья Письмо королевы Фланы

Глава четвертая В компании мертвецов

Часть вторая Заклятые враги

Глава первая Говорящая пирамида

Глава вторая Возвращение пирамиды

Глава третья Путь в Сориандум

Глава четвертая Новая стычка со старым врагом

Глава пятая Другая Лондра

Глава шестая Еще одна жертва

Часть третья Мечты старые и новые

Глава первая Недостроенный мир

Глава вторая Музей живых и мертвых

Глава третья Граф Брасс выбирает жизнь

Глава четвертая Великий ветер

Глава пятая Сон или не сон

Эпилог

Шестая книга Хоукмуна Защитник Гараторма

Часть первая Отъезды

Глава первая Вероятности и возможности

Глава вторая Граф Брасс отправляется в путешествие

Глава третья Леди в полном доспехе

Глава четвертая Вести из-за Булгарских гор

Глава пятая В путь скрепя сердце

Часть вторая Возвращение домой

Глава первая Илиана Гаратормская

Глава вторая Изгнанники из тысячи сфер

Глава третья Встреча в лесу

Глава четвертая Соглашение

Глава пятая Набег на Виринторм

Глава шестая Не тот защитник

Часть третья Возвращение

Глава первая Упоительная баталия, торжествующая месть

Глава вторая Невозможная смерть

Глава третья Нарушенное равновесие

Глава четвертая Душа в камне

Седьмая книга Хоукмуна В поисках Танелорна

Часть первая Безумный Мир. Защитник снов

Глава первая Старый друг в замке Брасс

Глава вторая На Серебряном мосту

Глава третья В тумане

Глава четвертая Совет мудрецов

Глава пятая На берегу

Часть вторая Путешествие между мирами. Под парусом на Танелорн…

Глава первая Воины в ожидании

Глава вторая Слепой капитан

Глава третья Остров теней

Глава четвертая Город-призрак

Глава пятая Агак и Гагак

Глава шестая Битва за всё

Глава седьмая Расставание героев

Часть третья В которой выясняется, что множество разных вещей на самом деле одно и то же

Глава первая Узники в тенях

Глава вторая В Танелорне

Глава третья Смерти бессмертных

Глава четвертая Пленники меча

Глава пятая Капитан и рулевой

Глава шестая Меч и посох

Глава седьмая Возвращение в замок Брасс